Весной, в самом начале апреля, когда появились первые клейкие листочки, Хомский осознал, что видит их в последний раз, и начал писать Ольге письма – то пару строчек, то страничку, а то и две, но почти каждый день. К августу их набралось сто шесть, и он, лежа без сна рядом с Ольгой, как раз сочинял сто седьмое, как вдруг резко повеяло холодом. Андрей поднял голову и увидел, что на краешке кровати сидит Маша, его покойная жена, точно такая, молодая и прелестная, как в день их первого знакомства: они вместе сдавали вступительные экзамены и влюбились друг в друга с первого взгляда. Всего-то им досталось полтора года счастья – после ее смерти Андрей остался с крошечной Леночкой на руках, и если бы не теща, он бы, конечно, не справился. Впрочем, теща без него тоже бы не выжила – Маша была ее единственной радостью в жизни. Маша, а потом Леночка с Андреем…
Маша улыбалась, но Хомскому стало жутко:
– Что, пора?
Маша кивнула.
– И когда? – спросил Андрей.
Маша пожала плечами, встала и ушла, послав от двери воздушный поцелуй. Ольга завозилась, теснее прижимаясь к нему, и пробормотала во сне:
– Холодно… Зачем ты открыл окно…
Утром Андрей, улучив минуту, когда Оля была в саду, позвонил в Канаду – Леночка, как всегда, засы€пала его своими новостями, но он все-таки сумел пробиться:
– А вы не собираетесь приехать?
В ответ опять потекло серебристое Леночкино журчанье, из которого он понял, что не раньше следующего года.
– Лена, я… очень плохо себя чувствую. Приезжайте сейчас. Пожалуйста! До следующего года… я могу… не дожить.
– Ну, папа! Господи, какой ты мнительный! Вечно ты носишься со своим здоровьем! Что же молодая жена за тобой плохо смотрит?
Повесив трубку, он вздохнул:
– Прости меня, Маша! Это я вырастил нашу дочь такой эгоисткой…
Весь день Андрей провел в рассеянной задумчивости, чувствуя, что темный окоем его жизни еще немного сузился. Потом присел в саду на любимую скамейку и вдруг вспомнил, что сегодня – 19 августа, Преображение! И, глядя на единственное яблоко, чудом налившееся на старой яблоне, стал тихо читать любимого Пастернака:
Он не видел, что со стороны дома к нему подходит Ольга: давно пора было обедать и она пришла его звать. Не видел и продолжал размеренно и торжественно читать:
Ольга подошла совсем близко, услышала, что он читает, и побледнела.
Оля обняла его сзади за плечи, и Андрей, закрыв глаза, тихо сказал, горько усмехнувшись:
Прощай, лазурь преображенская И золото второго Спаса. Смягчи последней лаской женскою Мне горечь рокового часа…
– Андрюшенька, что ты?! Зачем ты это читаешь?!
– Присядь!
Ольга села, глядя на него полными слез глазами.
– Помнишь, когда тебе было шестнадцать, ты обещала сделать меня счастливым?
– Да…
– Тебе это удалось. Я был счастлив с тобой.
– Был?!
– Сегодня ночью за мной приходила Маша.
– Господи… Так, значит, это правда?! Про пять лет?
– Ты тоже знала?!
– Да, но я не верила, не хотела верить! И не хочу! Я не хочу, не хочу! Это нечестно! Несправедливо… Я не хочу…
– Поклянись мне!
– В чем еще?
– Поклянись, что ты…
– Что?!
– Что ты справишься без меня.
– Я не хочу, не хочу без тебя! Это все бред какой-то! Ты же хорошо себя чувствуешь, правда? Разве у тебя болит что-нибудь? Давай сходим к врачу!
– Олечка, но я же тебе все объяснил про эту болячку.
– Откуда, откуда ты можешь знать, что именно сейчас?!
Но он почему-то знал.
Андрей обнял ее, и они долго сидели молча, думая одно и то же: если бы не случилось того странного виденья про отпущенные им пять лет, была бы их жизнь так же наполнена любовью и нежностью? Или нет? Они, как завороженные, все глядели на яблоко – крупное, красно-желтое, наливное, а оно смотрело на них, потом вдруг оборвалось, упало и покатилось по траве.
Хомский умер через три дня, на рассвете. Они оба не спали – тихонько разговаривали, обнявшись. Андрей вдруг замолчал на полуслове и судорожно вцепился пальцами в ее руку. Ольга схватила его за плечи и, глядя в глаза, из которых стремительно уходила жизнь, закричала:
– Я люблю тебя! Слышишь, я люблю тебя! Я люблю тебя…
Ей показалось – он услышал.
Леночка на похороны не приехала. Все те же Сорокины помянули вместе с Ольгой раба Божьего Андрея, а бабушке она ничего не сказала: та все равно забыла бы через пять минут. Но Наталья Львовна еще долго спрашивала у Оли:
– А где же Андрюшечка? Почему не приходит ко мне?
И Ольга, каждый раз чувствуя, как в сердце ей вонзается ледяная игла, терпеливо отвечала:
