– Никого, никого нет! Я совсем одна осталась, совсем…
– Ну что ты! Как же ты одна, когда есть мы? Мама, я! Что ты, Лялька!
Он гладил ее по голове, по спине, по длинным неприбранным волосам и так любил, что было больно под левой лопаткой. Потом поцеловал – в висок, в щеку и, повернув ладонью ее голову, в мягкие соленые губы. Поцеловал слишком серьезно для простого утешения, но Лялька словно не заметила и все стояла, прижавшись к нему, всхлипывала, вздыхала и шмыгала носом.
– Дать тебе носовой платок?
– Да у меня есть…
– Ну, давай: гром победы раздавайся!
Лялька засмеялась сквозь слезы: бабушка так дразнила деда, который всегда сморкался чрезвычайно трубно и громко.
– Ладно, пусти-ка, пойду умоюсь…
Она подобрала упавшие на пол джинсы и вышла, а Сашка все стоял, ощущая странную пустоту – в руках, в теле, в душе…
– Саш? Ты чего тут стоишь? Чай остывает.
Он обернулся – Ольга подошла поближе:
– Саш, что ты?
– Я люблю тебя.
Он наконец сорвался в пропасть. Ольга молчала.
– Вот видишь, я все-таки смог это сказать. Не прошло и двадцати лет.
– Тебе просто меня жалко.
– Мне тебя жалко. И я тебя люблю. И всегда любил. И я не знаю, что с этим делать. И никогда не знал. Что делать, Ляль, а?
– Чай пить, что ж еще…
Сашка сидел за столом, мрачно глядя на Ольгу, которая все помешивала и помешивала остывший чай, все звенела и звенела ложечкой, пока он эту ложечку у нее не отобрал. Она сказала, глядя в сторону:
– У тебя совершенно замечательный мальчик.
– Какой… мальчик…
– Сын! Твой сын, Тимоша. Ты забыл, что у тебя есть сын?
– Откуда ты знаешь… моего сына?!
– Саша! Ау! – Лялька помахала у него перед носом растопыренной ладошкой. – Я второй месяц учу твоего сына! Что с тобой?
– Ты учишь моего сына?! То есть… Ты что хочешь сказать… Ольга Сергеевна – это ты?! Тимофей нам все уши прожужжал: Ольга Сергеевна, Ольга Сергеевна! А мне и в голову не пришло, что… И фамилия другая… Так это ты – Хомская?!
– Я.
– Бахрушина – лучше.
Лялька пожала плечами:
– Фамилия как фамилия. Ты разве не видел меня первого сентября?
– Первого сентября? Первого сентября…
Первое сентября он не запомнил. Ему так не хотелось, чтобы Тимофей шел именно в эту школу, но она была лучшей в городе. Сорокин ужасно разволновался, оказавшись на школьном дворе посреди толпы галдящих детей с букетами: тут же ожили все воспоминания, и Лялька мерещилась ему за каждым углом – может, и видел ее на самом деле, но не осознал. Он ужасно жалел Тимофея, который выглядел крошечным и беззащитным, и Александр вдруг подумал, что впервые, пожалуй, так сильно ощущает свое отцовство: на каком-то глубинном – физическом, зверином уровне. Горло перегрызу, если кто обидит, думал он, даже как-то гордясь собой. Просто на все был готов! На все, только не на то, чтобы ходить в эту школу. Поэтому на родительское собрание отправилась Томка…
– У тебя милая жена. Похоже, очень тебя любит. Я не хотела брать вашего сына, правда. Но она так настаивала. Ей сказали, я лучшая учительница. Я не смогла придумать, как отказать…
Он молчал.
– Не могла же я заявить: не возьму вашего сына, потому что… потому что сто лет назад целовалась с его отцом в малиннике.
Они посмотрели друг другу в глаза, и Сашка отвернулся первым. Малинник – это было лучшее, что с ними произошло за эти годы, – первое чувство, самое чистое и светлое.
– Ладно, Саш. Поздно.
Он предпочел не понять:
– Да, конечно, поздно, ты устала. Я пойду. Ты справишься? А то, может, все-таки поедешь к маме? Тебе не будет страшно одной?
– Саш, все нормально. Не волнуйся за меня. Мне не будет страшно. Это мой дом. Это моя жизнь. Я сильная, я справлюсь.
– Я знаю, – сказал он с тоской. – Ты сильная. Ты всегда справлялась… без меня.
Она проводила его до калитки и поцеловала целомудренным сестринским поцелуем – в щеку.
– Поезжай. Все будет хорошо.
Саша все стоял у машины, и Лялька не уходила – как будто тоже чего-то ждала. В темноте он не видел выражения ее лица.
– Ляль?
– Ну что, что? – В ее голосе звенели слезы. – Поезжай ты, ради бога!
И ушла в темноту. Он не выдержал – догнал:
– Ляль… Может… я останусь?
– Зачем это?
– Лялька, прости меня! Прости меня за все, прости, прости…
Она отворачивалась, и Сашка целовал куда придется – в щеку, висок, в шею под ухом…
– Саш, прекрати! Ну перестань… Не на… не надо… ах…
Они целовались так, словно это была последняя секунда их жизни. Потом Ольга оттолкнула его:
– Больше никогда, ты понял? Никогда! Уходи.
Он понял. Никогда.
Сорокин вошел в класс, где проходило родительское собрание, – Ольга Сергеевна взглянула на него смеющимися глазами:
– А это у нас папа Тимофея Сорокина! Присаживайтесь, рада вас видеть.
