А я пока не готова к полному метру, вот честно.
И что делать, не знаю.
И как Димасику про это все сказать, тоже не знаю.
На двух стульях не усидеть, и надо что-то решать, а я… Плыву по течению, надеясь, что все само собой рассосется.
И ведь прекрасно знаю, что ничего не рассасывается!
И все те несколько раз, когда я вот так покорно плыла по течению, меня вывозило совсем не туда, куда хотелось!
В первый раз – с беременностью. Не рассосалось ничего, надо же! Хотя я трусливо несколько месяцев не хотела замечать очевидных факторов. Пока поздно не стало. Конечно, я бы в любом случае ребенка оставила, никаких других вариантов не возникало даже, но голову я тогда прятала в песок знатно.
Потом, когда муж, вместо помощи и поддержки, стал все чаще задерживаться на подработках, а, приходя домой, осваивать дополнительную профессию танкиста, вообще не обращая внимания ни на меня, ни на годовалого сына, я тоже долго не могла признать, что все.
Что дальше будет только хуже. И надо что-то делать…
Да и замотанная же была до предела, вообще мало что замечала, кроме Димасика и кровати.
А потом тоже стало поздно…
Валерка решил, что семейная жизнь – это не его, что он еще слишком молод и горяч, чтоб погрязнуть в пеленках и бытовухе, а танчики сами себя не сыграют…
Пробуждение было болезненным…
И вот теперь…
Снова голову в песок?
Снова жду, когда оно как-нибудь разрешится? На те же грабли, Мира?
А место-то у тебя на лбу есть, для еще одного удара?
Но, боже, как страшно что-то решать! Я же понимаю, что это будет больно! В любом случае, больно!
И все равно не могу ничего сделать!
Матвей – как танк, прет, не видя путей и направлений, только цель.
И я устала с ним, таким, бороться.
Надеюсь, его родители будут адекватнее моих первых родственничков.
Надеюсь, что, если они будут менее адекватными, то у меня хватит сил себя отстоять. В конце концов, мне не восемнадцать уже, я – взрослая, состоявшаяся личность…
Боже, чего ж так страшно-то?
– Малыш, – Матвей, наконец-то, замечает мой вообще не слегка, а очень даже безумный взгляд, кладет свою большую жесткую ладонь на мое колено, – ты чего? Не парься, они хорошие.
Ну да, ну да…
Для него они, конечно, хорошие…
А вот я для них сто процентов буду жуткой захватчицей, дрянью, теткой, приворожившей их золотого мальчика не пойми чем. Верней, пойми чем, и от этого еще хуже.
К тому же мама его, как всякая нормальная женщина, сразу поймет, что от меня внуков не дождется, и точно будет недовольна… Я бы, вот, была недовольна, и очень, если б мой единственный сын…
– Ты ведь единственный сын, да?
– Да, – кивает Матвей, а пальцы медленно, словно нехотя, ползут вверх по бедру. Ой, да не надо меня успокаивать! Вообще не успокаиваюсь же! – Еще сестра есть, младшая.
Да, он что-то говорил про сестренку-оторву. Она, кажется, боксом занимается… Интересное занятие для девушки.
– Она тоже живет с родителями? За городом?
– Не, – пальцы все выше и выше, и мне непроизвольно хочется сжать бедра, на нервах мелко подрагивающие, – она в общаге университетской, в городе.
– В общаге? – удивляюсь я, старательно пытаясь переключиться, – а… Почему?
– Потому что сама захотела, – пожимает он плечами, – а отец не стал настаивать на квартире. К тому же, я в городе постоянно… Присматриваю, если что.
– А она требует присмотра? – улыбаюсь я, впервые, пожалуй, задумавшись над этой новой ролью Матвея: сурового старшего брата.
Наверно, Димасик тоже был бы таким вот суровым старшим братом, если б у него сестренка была. Он же ревнивый до жути, ох не повезло бы его мелкой сестричке!
На мгновение остро колет сердце сожаление, что не сложилось в моей жизни так.
Не будет никогда у Димасика сестренки…
Маленькой темноволосой девочки, с яркими голубыми глазами, как у…
Торможу себя силой, чуть поджимая губы и не желая даже в вольном своем воображении фантазировать на тему, чьи глаза могли бы быть у моей дочери.
Этого не будет, зачем плодить сущности?
С Матвеем мы пока вместе, да. Но я не дура, и знаю, что мы расстанемся, в итоге. Просто не хочу об этом думать, позволяю себе мгновения счастья, живу одним днем…
Но добавлять себе новые причины для боли не хочу. А беременность, ребенок… Это именно они, новые причины.
Нет ничего хуже, чем привязывать мужчину ребенком, даже невольно. И, когда пелена спадет с глаз, а влюбленность исчезнет, нет ничего страшнее, чем наблюдать постепенное угасание интереса не только к тебе, но и к тому маленькому, беззащитному существу, которое зависит только от тебя.
Теперь только от тебя.
Видеть в глазах человека, который говорил, что любит, вместо этой любви – скуку, раздражение, недовольство. И ты – причина этого недовольства. Ты и твой сын.
Это очень больно, невероятно больно.
И я не хочу проходить через это снова.
Если буду одна, то как-нибудь переживу.
