Мы с Лизой тоже болтаем о каких-то совершенно незначительных вещах, и я ловлю себя на том, что мне легко с ней. Удивительное дело, эта девочка, по возрасту годящаяся мне в дочери, понимает меня, пожалуй, на том же уровне, что и Вера. По крайней мере, суждения у нее неожиданно взрослые, и сейчас ничего нет от того взрывного подростка, которого она демонстрировала недавно за столом.
– У вас с Мотькой какая разница в возрасте? – спрашивает Лиза.
Вопрос не деликатный, но как-то так она спрашивает, без подвоха и наезда, что хочется ответить.
– Мне тридцать восемь, – говорю я, – скоро тридцать девять.
– Ну офигеть, – присвистывает Лиза, – не зря пиявка так взбудоражилась!
Я никак не комментирую подпольное прозвище ее мачехи, хотя про себя отмечаю, что оно вполне точное. Эти большие губы, близко посаженные глаза, широкие модные скулы… Реально, на пиявку похожа, надо же…
– И… как тебе? – снова задает вопрос Лиза.
– В смысле?
– В смысле… Разница в возрасте чувствуется?
– Нет, – совершенно честно отвечаю я, – вначале я напрягалась… Да и сейчас напрягаюсь… Но Матвей… Он очень взрослый для своих лет. А я, как выяснилось, иногда бываю инфантильной.
– Мотька такой, – кивает Лиза, – любит командовать. И, если что его, то уже фиг отпустит из рук. Так что смирись.
– Да я уже поняла, – смеюсь я, и, в приступе внезапной откровенности добавляю, – хотя, конечно, не представляю, что дальше будет… У нас в обществе, сама знаешь, когда женщина старше, осуждают. Вот несправедливость какая, да? Почему, когда мужчина старше, это нормально воспринимается, а когда женщина, то ужас? Неправильно!
– Да и когда мужик старше, тоже не особо хорошо принимают, – странным голосом отвечает Лиза, и я перестаю улыбаться, чувствуя за этой странностью какую-то историю.
– Случалось испытывать? – осторожно уточняю я.
– Бывало.
Лиза отворачивается, пьет чай, я смотрю, как чуть подрагивают тонкие пальчики.
Эта девочка… У нее что-то с моим Димасом?
И что-то уже было с кем-то, гораздо старше нее?
– Если что, я умею молчать, – говорю я спокойно. – Матвей не даст соврать.
– Да… – Лиза ставит чашку на стол, – говорить особо не о чем… Знаешь, первая любовь, несчастливая, все такое… Он на меня даже не смотрел никогда с таким подтекстом. Я всегда для него была дочерью друга… Ой…
Она осекается, понимая, что уже сболтнула очень много, делает страшные глаза, и я улыбаюсь и жестом показываю, что рот на замке.
– Не говори, ладно? Это все в прошлом уже.
Я киваю, хотя по глазам Лизы вижу, что все далеко не в прошлом. А очень даже в настоящем.
Я хочу спросить, пока у нас минутка откровенности, что у нее с Димкой, придумываю формулировку для вопроса, более-менее обтекаемую, и в то же время четкую, но в этот момент вижу, как вдалеке, со стороны поля приближаются к конюшне два всадника.
Вскакиваю в волнении, запахиваю халат и до рези в глазах всматриваюсь в прибижающихся.
– Ты чего? – удивленно поднимается тоже Лиза, смотрит в том же направлении, что и я, – это Димас с Мотькой. Странно, – хмурится она, – а чего это Мотька с ним делает? И морды, вроде, битые… Подрались, что ли?
Последнего предположения я не выдерживаю, подхватываю полы халата и, теряя полотенце с волос, бегу в сторону конюшен.
Босиком, потому что тапки тоже посеялись.
Из крытого бассейна есть прямой выход к открытому и оттуда уже – к полю и леваде.
И я бегу, едва успевая сжать на груди полы халата, а следом за мной бежит Лиза, успевая на бегу задавать удивленные вопросы.
Всадники, заметив нас, спешиваются, и я с ужасом подмечаю, что Лиза оказалась права: у обоих синяки и ссадины на лицах! У Димки – подбит глаз, у Матвея – кровоподтек на скуле! Ужас какой! Подрались все же!
Они останавливаются и смотрят, как я бегу к ним. И переглядываются довольно агрессивно, того и гляди, опять сцепятся.
Я, без раздумий, поворачиваю к сыну.
Димас подхватывает меня, придерживает, и я, смаргивая слезы с глаз, начинаю осматривать его лицо, причитая:
– Больно? Подрался? Димка… Сильно больно?
Сын, чуть морщась, но очень даже довольно улыбается, позволяя мне трогать себя, а затем, не выдержав, тихо рычит в сторону:
– Понял теперь? Мама – моя.
Я замираю на мгновение, понимая, что происходит. И ощущая, как спину мне жжет настойчивый взгляд Матвея.
– Дима, – стараясь придать дрожащему голосу строгость, говорю я, – я с тобой дома все обсужу.
– Так ты – мать Димаса? – раздается рядом полный удивления голос Лизы, – них… В смысле, нифига себе!
А я уже поворачиваюсь к Матвею, делаю к нему шаг, тревожно всматриваясь в его лицо и глаза, полные ревнивого напряжения. Кажется, ему не понравилось, что я в первую очередь кинулась к сыну.
Мне хочется разгладить эту строгую складку между бровей, заверить, что я его люблю, что он для меня так же важен, просто сын… Это сын. К нему – всегда в первую очередь. И этого ничто не изменит.
Я много чего хочу сказать своему мужчине, но не успеваю.
Он делает шаг ко мне, легко подхватывает на руки, под ягодицы, и жадно прижимается губами, даря грубоватый, страстный поцелуй.
Только ахаю слабо и растерянно обнимаю его за крепкую шею. Отвечаю.
