Ловлю себя на этой мысли, пропитанной священной материнской яростью, и торможу, еще раз оглядывая своего маленького, практически двухметрового сына. С широченным разворотом плеч. С мощной шеей. С тяжелыми ручищами, сейчас непроизвольно сжимающимися в кулаки.
И взгляд у него – не детский.
Мой сын давно вырос. И я, вроде, замечала, понимала, но как-то все не до конца.
А сейчас…
– Несколько месяцев, – опережая Матвея, говорю я.
Дима неверяще качает головой, смотрит теперь только на Матвея.
– Какого хера ты это сделал? – рычит он, – ты же знал, что это – моя мама! Какого ты к ней вообще?..
– Я ее люблю, – выдает Матвей, и еще сильнее сжимает меня, в ужасе дернувшуюся было в сторону.
Глаза Димы становятся совсем черными, сумасшедшими. Кажется, еще одно слово – и он снова кинется на Матвея! Несмотря на то, что силы явно не равные. Дима забывает себя в ярости иногда. А здесь…
– Брат, давай поговорим, – продолжает Матвей, – я не хотел, чтобы так…
– А как хотел? – снова срывается на рык Дима, – по-тихому спать с моей мамой? За моей спиной? Тварь ты, а не брат! Ну а ты? – он смотрит на меня, – как ты-то могла? Ты в курсе, сколько у него баб? Ты понимаешь, что просто развлекуха для него?
– Димас! – рычит предупреждающе Матвей, – это не так. Выбирай выражения.
– Да я охереть, как стараюсь! Выбирать! – отвечает Дима, и опять переключается на меня, – мам… – неожиданно его голос ломается, становясь по-детски обиженным, – мам… Зачем ты так? Ты же знала, кто он…
– Я его люблю, Дим, – я сама не верю в то, что говорю это сейчас. В такой обстановке. И, судя по сильнее сжавшейся на моей талии ладони, для Матвея это тоже неожиданность. Но больше ничего в голову не приходит. Только говорить правду. А это – правда.
– Любишь? Его? – Дима смотрит на меня, и я вижу, как чуть подрагиваюст его губы, словно заплакать собирается, как в детстве, но сдерживается изо всех сил.
Сжимает кулаки, резко встает и выходит из комнаты.
– Дима… – я копошусь в руках Матвея, пытаясь вырваться и побежать за сыном, но меня не пускают. Более того, спеленывают еще сильнее, лишая возможности шевелиться, а в ухо утыкаются горячие губы:
– Не надо, пусть прогуляется, выдохнет…
– Да откуда он тут вообще взялся? – со слезами на глазах говорю я.
– Ну так он же с Лизкой дружит, они часто сюда приезжают на лошадях кататься, – как само собой разумеющееся, отвечает Матвей, продолжая меня удерживать и мягко поглаживая по напряженному животу своей огромной ладонью, – он Лизку, наверно, искал… Я и не знал, что он сегодня тут будет…
– Да почему ты мне не сказал, что такая вероятность вообще есть? – горестно прерываю я его, – я бы ни за что не поехала сюда!
– Потому и не сказал, – отвечает спокойно Матвей и целует меня в макушку, – в конце концов, лучше так, сразу. А то ты со своими страхами могла нас еще пару лет так друг от друга прятать.
– Господи… – я, как-то разом обессилев, откидываюсь затылком на грудь Матвея, – что теперь будет-то?
– Все хорошо будет, малыш. Поверь мне.
Я молчу, не желая отвечать, что в этом-то и есть основная сложность для меня.
Поверить.
После всего случившегося из комнаты выходить банально страшно. Словно я опять возвращаюсь во времена своей глупой юности, когда пришла в гости к парню, и нас застали его родители за самым разнузданным развратом.
Только сейчас все еще хуже.
Потому что застал меня сын.
И еще потому, что произошло это в чужом доме, при первом знакомстве с родителями жениха, так сказать!!!
Просто ужас, даже голова болеть начинает от распирающих ее мыслей. И никакие утешения Матвея тут не помогают.
Тем более, что он, с истинно мужским спокойствием и невозмутимостью, явно не проникается всем хтоническим кошмаром ситуации! А я даже объяснить не могу, голос срывается, и истерика, глупая, несвоевременная, подкатывает.
Дима ушел в ярости, он наверняка считает меня предательницей! И Матвея предателем!
Он же совершенно отмороженный у меня на тему принадлежности!
Собственник!
Мама – это только его!
Никогда маминым сынком не был, тот еще хулиган рос, но пожаловаться на отсутствие внимания и любви с его стороны я не могу.
У Димасика на все всегда было свое мнение, самостоятельность зашкаливала, но меня он слушал. И слышал. И вообще, у нас с ним на редкость доверительные отношения. Были.
Были!
– Мне надо его найти, – все же пытаюсь я прорваться через преграду Матвея, – надо объяснить…
– Не надо.
Матвей проявляет настойчивость, не выпускает меня из своих рук, гладит, успокаивает, нежно целует в висок. Его большие ладони все время скользят по спине и плечам, сжимают, мягко контролируя мои неконтролируемые порывы.
– Ну как не надо? – выхожу я из себя, – как не надо? Я должна объяснить…
– Успокойся, – Матвей отстраняется для того, чтоб заглянуть в глаза, поймать мой беспокойный, наверняка, безумный взгляд, поделиться своей уверенностью в том, что все решится, все будет хорошо, – я разберусь.
– Это – мой сын, – начинаю я, но Матвей настойчиво перебивает:
– В первую очередь, он – мужик. И мой друг. Я с ним разберусь по-мужски.
– Нет! Это я должна сделать! Ну как ты не понимаешь?
