Другая любовь полностью

По поводу подозрений в том, что одна стихотворная сатира-донос принадлежит гомосексуальному Аркадию Родзянке, Пушкин высказал А. А. Бестужеву свое сомнение: Родзянко на это не пошел бы, да и стих "недостоин певца сократической любви" (Пушкин 1923/1982: 91-93). В конце жизни Пушкин даже написал стихотворение, воспевающее гомосексуальную любовь ("Подражание арабскому"). Осыпая заслуженными оскорблениями Дантеса и Геккерена, Пушкин ни намеком не упомянул их гомосексуальную связь, хотя о ней знали все. Не считал ее зазорной? В свой предсмертный час, отправляясь на свою последнюю дуэль и полный горьких мыслей о своем порушенном семейном счастье, он ехидно и меланхолически заметил о встреченном на Невском экипаже Борхов: "Вот образцовая семья: жена живет с кучером, а муж с форейтором" (это вспоминает его секундант Данзас).

Лермонтовская "Ода к нужнику" из его "юнкерских поэм" (Лермонтов 1931в) весьма смачно описывает гомосексуальные утехи юнкеров в нужнике училищного общежития:

"Взошли... И в тишине раздался поцелуй,

Краснея, поднялся, как тигр голодный, х...,

Хватают за него нескромною рукою,

Прижав уста к устам, и слышно: "будь со мною,

Я твой, о милый друг, прижмись ко мне сильней,

Я таю, я горю..." И пламенных речей

Не перечесть. Но вот, подняв подол рубашки,

Один из них открыл две бархатные ляжки, (По другому списку "атласный зад и ляжки".)

И в восхищеньи х..., как страстный сибарит,

Над пухлой ж...ю надулся и дрожит.

Уж сблизились они... Еще лишь миг единой...

Но занавес пора задвинуть над картиной..."

Подробности гомосексуального свидания (хватание нескромною рукою и т. п.) изложены здесь со знанием дела и, можно сказать, со смаком. Несведущий гетеросексуальный юноша обычно представляет это не так - больше уподобляя всё сношению с женщиной: утехи от соприкосновений с мужским телом гетеросексуалу ведь непонятны, и он их не ожидает. Так что Лермонтов хорошо знал, как это происходит. Отвращения в описании что-то не видно, скорее проступает обратное. В эпиграмме того же времени на Тизенгаузена (Лермонтов 1931б) поэт корит своего приятеля отнюдь не за гомосексуальность - он упрекает его в том, что юный барон злоупотребляет своей сексуальной привлекательностью для мужчин: к одним благосклонен, других разжигает и остается слишком неприступным:

"Не води так томно оком,

Круглой ж..кой не верти,

Сладострастьем и пороком

Своенравно не шути.

Не ходи к чужой постели

И к своей не подпускай,

Ни шутя, ни в самом деле

Нежных рук не пожимай.

Знай, прелестный наш чухонец,

Юность долго не блестит!

Хоть любовник твой червонец

Каждый раз тебе дарит.

Знай, когда рука Господня

Разразится над тобой,

Все, которых ты сегодня

Зришь у ног своих с мольбой,

Сладкой негой поцелуя

Не уймут тоску твою,

Хоть тогда за кончик х...

Ты бы отдал жизнь свою".

Поэт мстительно рисует приятелю перспективу старения, когда нынешние успехи у мужчин обернутся полной противоположностью. Вот сейчас ты многих покоряешь и дразнишь, а тогда захочешь этой любви, ан никто и не взглянет. Создается впечатление, что поэт добивался благосклонности и получил афронт. Менее вероятно (хотя и возможно) другое толкование: поэт беспокоится за приятеля и грозит ему общей судьбой пассивных гомосексуалов: привыкнув к этой любви, они затем будут в ней нуждаться, а привлекательность иссякнет вместе с юностью (тогда как обычный мужчина долго может иметь успех у женщин). При таком толковании поэт предстает чуждым этой страсти, хотя и хорошо ее знающим.

Но в других его юношеских стихах (Лермонтов 1931а, 1931г) мы находим излияния, свидетельствующие если не о гомосексуальной тяге, то по меньшей мере об очень чувственной дружбе.

К Д....:

"Я пробегал страны России,

Как бедный странник меж людей;

Везде шипят коварства змии,

Я думал, в свете нет друзей!

Нет дружбы нежно-постоянной,

И бескорыстной и простой;

Но ты явился, гость незваной