— Девочка называла это игрой в статую.
В статую — потому что обе стояли, как статуи, пока одна из них не потеряла равновесие и не упала. Пытаюсь представить картину: девочка и женщина вместе бегают кругами. Вот только девочка —
Краснею от одной мысли, что я, тридцатидевятилетняя женщина, могла держаться за руки и кружиться по комнате с другой взрослой женщиной. И замирать как статуя. Что за абсурд… Не могу принимать это всерьез.
Пока не вспоминаю слова Тейта:
Это задевает меня за живое.
— У страдающих диссоциативным расстройством в среднем около десяти
— И сколько у меня, по-вашему?
Я не верю ей. Это просто какая-то хитроумная афера с целью очернить мою репутацию, подвергнуть сомнению мое здравомыслие и навесить на меня убийство Морган.
— Пока я познакомилась с двумя.
— Пока?
— Их может быть и больше. Диссоциативное расстройство идентичности часто начинается после того, как с пациентом жестоко обращались в детстве. Формирование
Пока она объясняет, я представляю, что во мне живут паразиты. Это напоминает мне буйволовых скворцов — птиц, которые поедают личинок, живущих на спине у бегемотов. Когда-то это считалось симбиотическими отношениями, пока ученые не выяснили, что на самом деле птицы-вампиры буравят кожу бегемотов, чтобы пить их кровь. Тоже мне симбиоз…
— Расскажите о вашем детстве, доктор Фоуст, — просит собеседница.
Начинаю рассказывать, хотя помню не слишком многое. Собственно, не припоминаю ничего лет до одиннадцати.
Женщина молча смотрит на меня, ожидая продолжения.
Но потеря сознания случается из-за таких вещей, как злоупотребление алкоголем, эпилептические припадки, низкий уровень сахара в крови.
Я не теряла сознание в детстве. Я просто не помню его.
— Это типично при диссоциативном расстройстве, — сообщает собеседница после долгой паузы. — Диссоциация помогает забыть о травмирующих событиях. Защитный механизм, — зачем-то повторяет она.
— Расскажите об этой… Камилле, — прошу я. Надо попробовать поймать женщину на лжи. Рано или поздно она начнет себе противоречить.
Женщина говорит, что
А маленькая девочка понятия не имеет о моем существовании.
— Офицер Берг взял на себя смелость провести небольшое расследование. Ваша мать умерла при родах, не так ли?
Я отвечаю, что да. Преэклампсия[49]. Отец никогда об этом не заговаривал, но я знала, что он страшно переживает: его глаза блестели при каждом упоминании ее имени. Как ужасно, наверное, лишиться жены и растить дочь одному…
— Когда вам было шесть, ваш отец женился во второй раз, — утверждает женщина.
Я не согласна:
— Нет. Мы с отцом всегда жили вдвоем. Больше никого не было.
— Вы же говорили, что не помните свое детство, — замечает собеседница. Но я отвечаю, что кое-что помню: как мы с отцом жили в городе, когда мне было одиннадцать. Он ездил на работу на электричке и возвращался пьяный часов через пятнадцать-шестнадцать.
— Помню, — настаиваю я, хоть и не помню, что было до этого. Но мне хочется верить, что ничего не менялось.
Женщина достает из «дипломата» бумаги и рассказывает. Когда мне было шесть, отец женился на женщине по имени Шарлотта Шнайдер. Мы жили в Хобарте, штат Индиана. Отец работал торговым агентом в небольшой компании. Через три года, когда мне исполнилось девять, он и Шарлотта развелись. Не поладили.
— Что вы можете сказать про свою мачеху?
— Ничего. Вы с офицером Бергом ошиблись. Никакой мачехи не было, только отец и я.
Собеседница показывает фотографию. Мой отец, я и незнакомая, но очень красивая женщина стоим перед домом, который я впервые вижу. Домик маленький, одноэтажный, с мансардой. Почти весь скрыт за деревьями. На подъездной дорожке незнакомый автомобиль.
Отец выглядит моложе, чем в моих воспоминаниях. Более красивый, более энергичный. Он смотрит украдкой на женщину, а не в объектив камеры. На лице искренняя улыбка, что странно: он редко улыбался. На снимке у него густая темная шевелюра. Нет морщин под глазами и на щеках — они избороздят его лицо позже.
В детстве отец дал мне прозвище Мышка, потому что я была нервным подвижным ребенком и все время морщила носик, с
