С их губ срывались стоны.
Потом они лежали молча, тяжело дыша и наконец вновь слыша шум моря. Они сознавали, что оставили свет в гостиной, что в кухне тоже горит свет, и все же не могли пошевелиться. Лежа в остывающей кровати, они все еще не размыкали рук. Вскоре один из них, скорее всего, Ив, встанет и раскурит две сигареты. Они будут лежать в постели, курить, болтать и смеяться. Потом примут душ: ну и грязные же мы! – воскликнет Ив, восторженно смеясь. Оденутся, возможно, перекусят, возможно, выйдут на улицу. А потом вскоре кончится ночь. Пока же они, уставшие и умиротворенные, лежали, не в силах оставить эту гавань, единственную, какую обрели в долгих странствиях.
Однако в эту ночь никто из них так и не поднялся, они не курили, не ели цыпленка, не болтали, не пили шампанское. Они мгновенно уснули друг подле друга, обнявшись, убаюканные мерным шумом моря. Среди ночи Эрика разбудил забравшийся в постель котенок. Он крутился, устраиваясь на подушке рядом с Ивом. Эрик отпихнул его ближе к ногам и, повернувшись на бок, заглянул, опершись на локоть, в лицо спящего Ива. Он хотел подняться, выключить свет и чего-нибудь пожевать, но было жалко покидать постель и Ива даже ненадолго. Все другое казалось неважным, не имеющим значения. Он снова опустился на подушку и закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Ива. Погружаясь в сон, он подумал: «В Нью-Йорке жизнь совсем другая», – и с той же мыслью пробудился. Солнце только-только поднималось над горизонтом. Ив уже проснулся и смотрел на него. Мелькнула мысль:
Спустя восемь дней Эрик уже находился в Нью-Йорке, а прощальные слова Ива все еще звенели в его ушах, тело еще хранило воспоминание о прикосновениях и запахе любовника. Глаза Ива, словно огни Эйфелевой башни или свет маяка, то и дело вспыхивали в окружавшем Эрика мраке, становясь для него единственной системой координат, единственной точкой отсчета.
В последний день пребывания Эрика в Париже, при расставании, оба мучились от тяжелого похмелья: всю ночь они не спали, гуляя в доме общего друга, лица их посерели и осунулись, приятели валились с ног от усталости. Крики и суета вокруг действовали на них удручающе, а тепловоз шипел, словно безумно злобное насекомое. Они были слишком измучены, чтобы предаваться скорби, но страх переполнял их. Казалось, он выделялся из пор и поднимался вверх, смешиваясь с миазмами вокзала Сен-Лазар. Стоя на перроне в тени навеса, Эрик и Ив не отрывали глаз друг от друга, словно друзья, прошедшие войну; остальные провожающие деликатно отошли в сторону. Вокзальный служащий расхаживал вдоль поезда по платформе, крича:
–
А большая стрелка огромных часов почти достигла рокового часа.
–
–
Эрик вскочил в вагон и остановился в переполненном тамбуре. Говорить было нечего – слишком многое надо сказать.
– Ненавижу эти последние минуты, – произнес он. – Ненавижу проводы. – Эрик почувствовал, что вот-вот расплачется; его охватила паника, что это произойдет на глазах у множества людей, – Мы скоро увидимся, – прибавил он, – очень скоро. Обещаю тебе, Ив. Я обещаю тебе.
