Ив ничего не ответил, только кивнул, глаза его блестели, губы дрожали, высокий лоб прорезали морщины. Люди перекрикивались, давая через раскрытые окна последние наставления. В дверях остался один Эрик. Его охватило страшное смятение – казалось, он забыл сделать что-то очень важное. Он заплатил вперед за гостиничный номер Ива, сходил с ним в американское посольство и к французским чиновникам, оставил деньги на прожитье – что же еще? что? Состав медленно тронулся. Ив, казалось, не ожидал этого – на его лице возникло мучительно-недоуменное выражение. Эрик перевел взгляд на остальных провожающих, крикнул им прощальные слова. Ив быстрым шагом шел рядом с вагоном, потом вдруг вспрыгнул на подножку, держась одной рукой за поручень, и крепко поцеловал Эрика в губы.
–
И спрыгнул – как раз в тот момент, когда поезд стал набирать скорость. Но он и потом бежал какое-то время за поездом, а остановившись, смотрел вслед, засунув руки в карманы. Ветер трепал его волосы, Эрик махал ему рукой. Платформа становилась все уже, постепенно снижалась и наконец осталась позади. Ива больше не было видно. Это казалось невозможным, и Эрик продолжал стоять, глядя с глупым видом на мелькавшие столбы, провода, указатель «Париж, Сен-Лазар», на глухие стены домов. Из глаз брызнули слезы и заструились по лицу. Он закурил, оставаясь в тамбуре, мимо проносились уродливые парижские окраины. Зачем я еду домой? – задавал он себе вопрос. Но он знал – зачем. Просто пришло время. Чтобы не потерять того, что он завоевал за эти годы, ему нужно рискнуть и вернуться.
Нью-Йорк производил странное впечатление. По варварству обычаев и манер, по притаившемуся под внешней раскованностью и фамильярностью общения ощущению постоянной опасности он казался непостижимым и экзотичным восточным городом. Этот город так привязан к настоящему, что время, кажется, не имеет над ним власти, оно забыло о нем, как забыло о Карфагене и Помпеях. Он глух к человеческим нуждам и настолько насыщен социальными связями и общением, что в результате стал городом, где человек чувствует себя бесконечно одиноким. С одной стороны, каждый пребывает здесь постоянно на людях, в толпе, с другой – испытывает вечный недостаток внимания к себе, жаждет человеческого участия, и если, по общему признанию, в Нью-Йорке нельзя найти места, где можно побыть одному, то в то же время большинство его жителей все время борется, чтобы не сгинуть от одиночества. Эта непрекращающаяся борьба за то, чтобы тебя заметили, определяет особую атмосферу города. Девушки, разгуливающие по Пятой авеню в ярких, как цвета светофора, платьях, тщетно пытаются привлечь внимание мужчин к своим тайным проблемам. Но мужчинам их никогда не понять. Они озабоченно торопятся мимо, в небольших безликих шляпах или совсем без них, открыв волосы, по-юношески расчесанные на пробор или подстриженные под короткий «ежик»; вцепившись в ручку кейса, они дружно бегут к вагону для курящих, как только к перрону подойдет поезд. Обретя наконец убежище, они раскрывают свои газеты и с головой уходят в описания дневных происшествий, их можно также увидеть в пять часов, когда они сидят в интимной полутьме баров, скрываясь от посторонних взглядов, безрадостно потягивая мартини в не приносящем расслабления беспокойном женском обществе.
Это ощущение отчаяния, скрытого, подспудного отчаяния, не покидало ни на минуту. Оно заполняло нью-йоркские
И вот сегодня, ближе к вечеру, пробыв в Нью-Йорке уже четыре дня и так и не сообщив о своем приезде на Юг, родным, он шел по раскаленным от зноя улицам к дому Ричарда и Кэсс. Было решено повидаться, выпить по рюмочке, отпраздновать его возвращение.
– Рад, что вы считаете это поводом для празднования, – сказал он Кэсс по телефону.
Она засмеялась.
– Не очень-то любезно с твоей стороны. Можно подумать, что ты по нам совсем не скучал.
