Яркой вспышкой во мраке приходит озарение, что же такое жизнь. Осознание таинственной, сокрытой, истинной ее красоты. Оно бьет по мне исподтишка утром какого-нибудь из четвергов, когда я вижу старика, идущего через дорогу, или подростков, которые целуются на остановке, или пару однояйцовых близнецов. В нем и прошлое, и будущее разом. Озарение приходит так же внезапно, как затухает, и я не успеваю его ухватить, и на краткий миг я ощущаю пьянящий вкус жизни.
Ее нет здесь, на этой бойне, в этой куче безжизненных предметов, как нет и на дне бутылки или в одинокой могиле на кладбище. В прошлом нет правды, даже в том, которое создал я сам. Теперь я это понимаю.
Я оставляю себе пластинку, шкатулку с украшениями и кольцо в кармане.
Спичка чиркает.
Загорается.
Летит.
Вспыхивает пламя.
От: Анны
Кому: Нику
Тема:
Помнишь подсолнухи у твоего дома, которые, как ты рассказывал, посадили в честь твоей мамы? Тогда, в июле, когда я впервые их увидела, они меня поразили. Три великолепных, золотых лика, повернутые к солнцу, стебли – чуть ли не с меня высотой. Ты мне сказал, что Стелла, твоя тетя, каждую весну сажает семена, оставшиеся от прошлогодних цветов. Жизнь вырастает из смерти.
Ты прошел мимо них с ключом в руке, готовый отвести меня наверх. Ты так часто видел эти цветы, что перестал их замечать. До чего забавно. Когда красота предстает перед нами каждый день, мы перестаем ее замечать. Нет, забавно – не то слово. Трагично.
На этой неделе я проезжала мимо и заметила, что клочок земли у дома пустует. Никаких подсолнухов на нем нет. И подумала: видимо, тетя Стелла не стала их сажать в этом году. Может, отец Ника сказал не возиться. А может, он и вовсе больше тут не живет. И мне вдруг стало так грустно, что я понятия не имею, в чем тут дело, что я больше ровным счетом ничего не знаю о твоей жизни.
Какое-то путаное письмо получилось. Прости.
Но я подумала о тебе и о том, что ты больше не видишь этих цветов и что порой, наверное, полезно, чтобы из нашей жизни что-то пропадало, чтобы мы наконец открыли глаза.
Зима все расставляет по своим местам.
Стелла, как и обещала, ждет меня у дома. Коробки уже увезли.
– Как ты, солнышко? – спрашивает она, когда я подхожу ближе. – Ничего, держишься?
Я сжимаю ее ладонь:
– Чаю?
– Почему бы и нет! – говорит она, пока я открываю дверь, но куртки не снимает. Мы идем на кухню, и она украдкой оглядывает комнаты.
– А где все вещи?
– Нету, – отвечаю я и с улыбкой смотрю на нее. – Ничего больше нет.
Пока я завариваю чай, я успеваю рассказать ей о поле, коробках, пакетах с вещами, о том, как я стоял и смотрел на пламя, а ушел только тогда, когда от него остались одни лишь струйки дыма. Она тихонько слушает мой рассказ, и на глазах у нее выступают слезы.
– Ох, Ник… – говорит она, крепче прижимая к себе сумку и так и не сняв куртку.
Я размешиваю в ее кружке с чаем две ложки сахара и ставлю перед ней. Она тянется к сахарнице и добавляет еще одну.
– Я нашла несколько писем, – говорит она, и на последнем слове ее голос вздрагивает, – в ящике с вещами твоего отца, который он хранил под кроватью. Они были вложены в одну из книг твоей мамы. – Она открывает сумку, достает два мятых конверта и кладет их на стол.
На одном написано «Ник», а на втором – «Сэл». Сперва я не узнаю почерк, а потом – узнаю и будто бы снова превращаюсь в мальчишку. Его же я видел на спрятанной в карман записке учителю, в которой говорилось о том, что я пропустил уроки из-за плохого самочувствия; он вернулся ко мне, словно конверт с обратным адресом, упавший на коврик у двери.
Я смотрю на буквы, и время будто растягивается, а к голове приливает кровь, будто я чересчур быстро выбрался из ванной. Вытягиваю руку вперед и придвигаю к себе конверт со своим именем.
