– Я их не читала, – предупреждает Стелла. Ее дыхание слегка сбилось. – Но думала, что же там может быть внутри, и решила, что нужно тебе кое о чем рассказать. Если вдруг там об этом. Наверное, тебе в любом случае стоит это узнать. – Она опускает взгляд на свои руки. – Может, так будет легче.
– В чем дело? – Я беру конверт в руки, чтобы его открыть.
– Погоди, – останавливает меня Стелла, коснувшись руки. – Не сейчас. Письма ведь адресованы вам с Сэлом. И никому больше.
– Так что тебе такое известно? – спрашиваю я. Мне хочется одного: чтобы она ушла.
Она на мгновение прячет лицо в ладони и делает глубокий вдох.
– Когда ты был совсем маленький, еще до рождения Сэла, у твоих родителей случались ссоры, причем ужасные, и зачастую они плохо заканчивались. Я своими глазами видела одну такую. – Она покачала головой. – И твой папа однажды ушел из дома. Он не мог вынести того, что перестал быть центром вселенной для твоей мамы. Мой братец всегда был эгоистом. Ты и сам знаешь. А материнство меняет женщину. И это правильно. Женщина жертвует собственным телом, собственным временем… а от нее ждут, что она при этом останется такой же, как прежде.
Я не свожу глаз с собственного имени на конверте.
– Несколько месяцев он прожил у друга как заправский холостяк – они там пили днями напролет и еще бог знает что вытворяли. А твоя мама – они тогда жили в квартире, в городе, ты помнишь, – сдружилась с каким-то парнем, одним из новых жильцов. Разведенным. Парень был обходительный, постоянно предлагал свои услуги, если надо купить что-нибудь в магазине или починить протекший кран. И они с твоей мамой полюбили друг друга.
Я смотрю на нее разинув рот.
Заметив мое изумление, Стелла поспешно поправляется:
– Не как Ромео с Джульеттой или там герои греческой трагедии, безо всякой этой беготни в закат. Сам посуди: твоя мама осталась совсем одна, фактически запертая в квартире с ребенком на руках. Она понимала, что эта интрижка ни во что серьезное не выльется, да и с папой твоим не порывала окончательно. Просто она нуждалась в любви и заботе. Все мы люди, в конце концов. Но однажды твой папа вернулся домой без всякого предупреждения и застал их вдвоем у телевизора. И просто слетел с катушек. Стал крушить все кругом. Колотить в стены. Парень этого всего не вынес и съехал на следующей неделе.
– А мама? – шепотом спрашиваю я.
Стелла тяжело сглатывает.
– Твой папа вернулся, – продолжает она, – а спустя пару недель твоя мама узнала, что беременна Сэлом.
– То есть получается… – Я качаю головой. – Не может быть!
Стелла устремляет взгляд в окно.
– Даже когда твои родители расстались и папа съехал, они все равно, скажем так, сохраняли близость. Мама не могла ему отказать, потому что надеялась, что он вернется.
Внутри у меня все сжимается, к горлу подкатывает тошнота.
– Они так наверняка ничего и не выяснили? Не делали тестов?
– Я как-то спросила твою маму, только она отказалась это обсуждать. Но я не раз думала, а не поэтому ли она дала ему итальянское имя? Чтобы сгладить все подозрения. – Она отпивает чаю. – Кто знает, в чем истинные причины наших поступков?
В памяти проносятся сцены из детства, и я каждым своим волоском ощущаю тот гнев, что полыхал между Сэлом и папой. Гнев и осуждение. Мне вспоминается, как Сэл рыдал во сне, после того что случилось, оплакивая ту, что уже никогда не придет, а в следующий миг я вижу папу в шезлонге, с криком баюкающего на руках мамино тело.
Прячу лицо в ладони.
Тетя наклоняется ко мне.
– Я тебе обо всем этом рассказываю, потому что переживаю, что письма могут быть именно об этом. Впрочем, уверена, что ты справишься. А вот насчет Сэла не знаю. В глубине души он всегда был куда ранимей. – Она пододвигает мне конверт брата. – Мы ждем от родителей, что они всегда будут именно такими, как нам нужно, и забываем о том, что они тоже люди.
Забираю второе письмо.
– Жаль, что Сэл ничего этого не знал, – говорю я. – А вдруг это что-то изменило бы?
– Может, и так. А может, нет. Мы поступаем так, как нам кажется правильнее всего.
– И что теперь? – Я поднимаю на нее взгляд. – Как мне быть?
Стелла встает, закидывает сумку на плечо и обходит столик.
– Я таила это в своем сердце почти сорок лет, – говорит она и целует меня в лоб. – Но пришло время узнать правду.
