– Да. Пойду сигарет куплю.
– Смотри только.
– Нет. Все уже. Пора завязывать.
Он натянул футболку, джинсы, чмокнул жену и, не умываясь, вышел из гостиничного номера. В голове крутилось имя – Таня Элисон…
…Он вернулся в гостиницу, изрядно продрогнув. Стянул дубленку, чмокнул дочку. Маша облегченно вздохнула:
– Я уж заволновалась…
За последнюю фразу я уцепился как утопающий за соломинку.
Вскочил на ноги и заорал:
– Минуточку, какая Маша, какая дочка и какая дубленка? И какой еще Мистер X!!!
Таня Элисон засмеялась и стала медленно задирать юбку:
– Да ладно. Хватит уже про Таню Элисон, и про карнавальный город, и про огромный окровавленный топор, и про отрубленную ногу в красном носке, которую кудрявый мужик в вельветовой майке натирал на стиральной доске…
И она показала мне культю, к которой был плотно пристегнут протез.
Затем отстегнула протез, занесла над головой – и грохнула им по кухонному столу…
Таня Элисон била меня по щекам.
Смачно, с оттяжкой.
Я сидел на стуле, и руки мои были привязаны к нему. Стулу.
– Очнулся?
Я кивнул.
Таня Элисон облегченно вздохнула и посмотрела на меня с нескрываемым любопытством.
– А ты что, правда, не помнишь?
– Чего не помню? – вздрогнул я.
– НИИ, пробирки, весна за окном, молодой ученый, приехавший по своим делам в нашу жуткую контору, молоденькая лаборантка, которая набралась смелости и увязалась за ним. И что ты потом со мною сделал. Погоди-ка, щас из плаща кое-что достану…
И она упрыгала на одной ноге в прихожую.
Я решил не смотреть, что она достанет из кармана своего стильного плаща. Вместе со стулом просеменил к кухонному окну и неуклюже вывалился наружу, продавив шаткую раму.
Перевалившись через подоконник наполовину, так, что ходу назад уже не было, я вдруг понял, от чего Таня хотела меня спасти…
Очнулся под капельницей.
Над кроватью склонилось заботливое лицо Анатолия Валентиновича.
– Ничего получилось, – подмигнул он мне. – Я думал, концы отдашь.
– А…
– Таня Элисон абсолютно реальна, как твоя белая горячка. Подумай на досуге. Поймешь, если мозги еще не усохли.
– Что…
– … дальше? Что дальше, Штейн?
– Я не…
– Ты – Штейн. Лет десять с небольшим назад ты пережил нечто. Что именно с тобой случилось в чудной деревеньке на краю мира, об этом никто, кроме тебя, не знает. А ты говоришь разное.
То убегал от мертвого висельника. То искал кого-то в лесу. То размахивал топором. То еще что-нибудь. Никто этому, ясное дело, не верит. И сам ты изверился. И запил. И оскотинился. И вот что я могу сказать по этому поводу. Возвращайся в эту деревню. Возвращайся, пока остались еще хотя бы ее руины. Пока есть сотая доля шанса узнать всю правду или хотя бы часть правды…
– Далее? – холодно осведомился я.
– Далее – все. Через час можешь отсюда валить. Потом сам смотри. Или на стакан. Или…
Сначала мы с папой хорошенько собрались в дорогу.
Нет, начать нужно не с этого. Вообще живу я с мамой. Хотя и с папой я тоже иногда живу. А тут как раз приспели летние каникулы, и подошла папина очередь жить со мной. Он к этому очень серьезно относится! Даже подавал на маму в суд и проходил специальное медицинское обследование, чтобы со мной жить два раза в год по десять дней. И победил! Такой у меня папа. А меня зовут Ленчик. Сначала моя фамилия была Штейн. Потом мама и папа развелись, потому что папа пил и вел непотребный образ. Как-то так.
С папой мы проводим двадцать дней в году следующим образом. Десять дней занимаемся рыбалкой. Десять дней играем по сетке в компьютерный футбол. Однако на этот раз все получилось по-другому.
Во-первых, когда папа встретил меня на вокзале, от него пахнуло спиртным. От папы. Хотя от вокзала спиртным тоже попахивало. Я папу так и спросил:
– Ты че, забухал?
Папа подмигнул мне и, выставив указательный палец правой руки, сказал:
– Кх!
Настроение у меня, понятно, испортилось.
Я даже в футбол играть не стал. К тому же папа лег спать. Я вышел было во двор, но два имбецила, которые до моего выхода комментировали, как спариваются собаки, встали и начали стучать мне по балде. Прямо без разговоров. А свой пистолет, который больно стреляет пульками, я как назло забыл дома. Пришлось отмахиваться. Я им стукнул по разу и убежал. Папа говорит, что если ты хотя бы раз в ответ стукнул, то ты уже подрался, а не был побит.
Вбегаю домой. А тут и папа проснулся. Хмурый такой.
– Ты, – говорит, – меня извини. Я больше не буду. И маме, главное, не говори ничего, а то она больше тебя не отпустит. Меня, – говорит, – и сегодня могли запалить, да только мама твоя формальностями пренебрегает. Как, кстати, она – замуж не вышла? – помолчав, как-то вяло поинтересовался папа.
(Раньше он бурно интересовался, а, когда я делал вид, что сплю, бил в стену кулаком и тихонько плакал.)
Я сказал, что выходит через месяц.
Тут он вздрогнул, хотел что-то спросить, но махнул рукой. А потом оживился.
– Короче! Хочу предложить тебе одну авантюру. Как раз на неделю. День потом отлежаться – и домой.
