Не вернулся с боевого задания – для лётчика-штурмовика эти слова не всегда означают гибель в бою. Ещё можно выжить, ещё можно вернуться, ещё можно выйти к своим, да всё можно, если тебе отчаянно повезёт, если звёзды окажутся на твоей стороне, но что делать, если эти звёзды будут совсем другими?
Говорят, особо невезучие люди на войне могут предчувствовать свою смерть. Я много раз слышал эти байки, к тому же и рассказывали мне их в лицах да с такими мрачными подробностями, вот, мол, как оно иногда случается, что не поверить было просто невозможно, и люди-то рассказывали бывалые, которых в пустом вранье подозревать смысла нет, но вот сам с этим не сталкивался ни разу.
Может, это оттого, что я всего лишь месяц как прибыл в штурмовой авиаполк и не было у меня времени дурью маяться, а может, просто принимают люди совпадения за мистику, вот и всё. Да и не видел я в мирной жизни ничего подобного, хоть и не веселится костлявая там, как здесь, но всё же обходится она на гражданке по большей части без предупреждений, так с чего бы ей здесь начинать.
А ещё тут крепко верили в приметы. И было их не сказать, что великое множество, но неокрепшим умам хватало. Одни были общие, для всех, ну там не бриться с утра, если война ожидается, не фотографироваться, не стричься, не собирать полевых цветов, не ехать на попутке на КП, да много всего было, но знали их все. И, как будто этого мало, ещё и у каждого в отдельности в голове сидел свой собственный забористый таракан, и во что это могло вылиться — я даже угадывать не хотел. Талисманы с собой таскали всякие, удачу приманивали, кто-то крестился в кабине Ила перед вылетом, кто-то в старое переодевался, всего не перечислить, вообще суеверны были однополчане ну просто как старые бабы.
Я же выбивался из общего строя тем, что в приметы напоказ не верил и им не следовал, хоть и другим не мешал, а причин тому было ровно две: во-первых, был я не просто свежим выпускником лётного училища, а успел я прослужить почти три года в этом самом училище инструктором по лётной подготовке. И вот там мне один раз крепко-накрепко посоветовали не забивать голову себе и молодым всякими суевериями, а подтягивать с ними технику пилотирования, это всяко лучше будет. Да и попробуй там встать на утреннее построение небритым, ага, засунут тебе за это такой фитиль от земли до неба, век помнить будешь. И второе, мало того, что был я в училище комсоргом, так ещё и здесь меня в них же определили, что тоже не способствовало.
В конце концов, не подчиняться приметам тоже было неплохое себе суеверие, почему бы и нет, но вот как быть со снами я, хоть убей, не понимал.
В маленьком окошечке над дверной притолокой нашей землянки уже угадывалось начинающее светлеть небо, до подъёма оставалось всего хрен да маленько, товарищи дружно сопели рядом, кто-то ворочался от неудобства жёстких нар и старался улечься поудобнее, кто-то беззаботно похрапывал, а я лежал, замерев не хуже испуганной мышки и старался успокоить бьющее сердце.
Приснилось мне, что поймала меня где-то здоровенная чёрная собака и, сволочь такая, враз распустила мне все галифе на лоскуты. Причём не наша это была собака, не родной Бобик или Жучка, а чужая, немецкая какая-то, вся гладкая, чёрная, короткошёрстная и со здоровенными гранёными клыками. И глаза, больше всего запомнились мне её глаза, были они холодными, заполненными до самого дна спокойной, уверенной ненавистью, и пробирали эти ястребиные глаза до глубины души. И сон из-за этого вышел какой-то мутный, в нём я молча смотрел в её фашистские зенки, замерев и не силах пошевелиться, а она в это время так же молча драла мои штаны, не касаясь тела. И злоба ещё, всё в этом мороке было наполнено лютой, перехватывающей дыхание и застилающей глаза злобой, и моей, и собачьей.
— Тьфу ты, — мне наконец удалось сбросить с себя дурное наваждение и усесться на нарах, — погань такая! Приснится же!
Я размял руками лицо, сбивая с себя остатки сна, рывком поднялся на ноги и больше на ощупь пробрался к столу, еле видимом сейчас в темноте землянки. Нащупал на столешнице трофейную немецкую зажигалку и принялся щёлкать колёсиком, чтобы зажечь «Катюшу», светильник, сделанный из сплющенной сверху гильзы стреляного патрона от авиационной пушки. Убожество, конечно, гильза да бензин с солью внутри, сверху фитиль из полы шинели торчит, больше коптит и трещит, чем света даёт, но керосиновой лампы у нас не было, а потому приходилось пользоваться тем, что есть.
Запалив «Катюшу», бросил взгляд на наручные часы, там было четыре с небольшими копейками, самое время. Часы такие, кстати, в нашей эскадрилье были только у меня да у комэска. Ему по должности положено, а мне их подарили в училище перед отправкой на фронт, остальные же обходились кто чем. Один так вообще таскал в кармане галифе снятый с приборной панели разбитого Ила хронометр, и нормально ему было. Да и я б таскал на его месте, почему нет, разве что цепочку какую-нибудь бы к ремню приделал.
— Подъём, славяне! — в окошечко над притолокой негромко постучался дежурный, обрадованный тем, что кто-то уже не спит, — готовность на пять часов!
— Понял! — так же негромко ответил ему я, — есть, на пять часов!
