И Марина, потихоньку увлекаясь, начала мне рассказывать не про свой город, а про свою в нём жизнь. Я узнал про её семью, живущую хоть и в коммунальной квартире, но зато в самом что ни на есть центре, и что мама у неё врач, а папа тоже врач, но больше наукой занимается. Про младших брата и сестру, про школу, про походы в театры и художественные галереи. Про то, что из-за этих походов она увлеклась искусством и поэтому, в отличие от своих младших, изменила докторской семейной династии, а у неё ведь и дедушка врач, и прадедушка тоже, да и прапрадедушка, говорят, деревенским лекарем был. И про то, что она подростком кинулась в живопись со всем возможным пылом, ведь в Москве для этого есть все возможности, но потом, повзрослев, поняла, что не вытягивает. Вот чутьё на прекрасное у неё есть, чужое оценить сумеет, но создать своё с нуля не очень получается. И тогда она, вдоволь посокрушавшись, так же, с тем же пылом, кинулась в фотографию. Поступила в какой-то институт культуры на это дело, хотела было в кинооператоры во ВГИК, но не прошла, к сожалению. А вот теперь даже и довольна, что не прошла.
— Ты пойми, ведь фотография — это настоящее искусство! — горячилась она, убеждая меня в том, в чём я и так был уже с ней согласен, — это запечатлённое мгновение! И у меня получается его поймать! Я тебе не вру, получается! Это прорва работы, ведь столько ещё не объято, столько не охвачено, столько всего всё ещё ждёт, когда его сфотографируют! Люди, лица, события, города и реки! Я без дела вообще не сижу, как некоторые, ты их не знаешь, мои работы ценят, у меня их берут сразу, я уже и в «Комсомольской правде» печаталась, а уж фронтовых газет и не перечесть!
Она говорила и говорила, а я слушал и слушал, всё больше и больше проваливаясь в какое-то странное состояние, никогда такого со мной не было, даже подростком не было, и от этого уже не совсем понимал, что вокруг происходит. Она что-то жарко рассказывала, а я стоял и смотрел на неё, не разбирая слов, лишь кивая и поддакивая в нужные моменты, но то, что я чувствовал сейчас и можно было бы, наверное, назвать настоящим счастьем.
Как, зачем, почему, откуда это всё взялось — эти вопросы меня уже не волновали, хотя раньше я всегда к девушкам постепенно подходил, приглядывался сначала, примерялся, а потому до сегодняшнего дня и не верил, что может быть вот так — с первого взгляда и навсегда.
Я стоял, стараясь не глазеть на неё так уж откровенно и до меня постепенно доходило, постепенно я осознавал, что эта наша встреча и есть, наверное, самая большая удача в моей жизни и упустить её нельзя, потому что это будет полный провал, за который я буду корить себя до конца жизни.
Так что соберись, Саня, соберись, возьми себя в руки, я не знаю, что ты сейчас будешь делать и каким именно образом, но выложиться тебе надо будет на полную, включи мозги, приди в себя, ведь нельзя всё испортить, нельзя её упустить, нельзя, нельзя!
Но голос разума утонул где-то там, его смыло эмоциями, сейчас мне просто хотелось подойти и обнять Марину, потом зарыться лицом в её волоса и просто начать дышать ею, потому что большего счастья в этой жизни я уже представить себе не мог. Она что-то такое разглядела, видимо, в моих глазах, потому что замолчала и вопросительно уставилась на меня.
— Ты знаешь, Марина, — улыбаясь и не очень убедительно, но очень по-деловому сказал я, — а я буду тебе писать. Нельзя нам после такого разговора просто так расстаться. Адрес, кстати, уже знаю.
— Ну… хорошо, — немного растерявшись и замявшись, но без тени неудовольствия ответила она и с сердца моего упал камень, — если хочешь, то пиши. А что такого в этом разговоре было, что нам нельзя расстаться? Нет, поговорили мы хорошо, с самого начала войны такого не было, но ведь…
— Стоп-стоп-стоп, — прервал я её, — начнём с того, что ты самого главного обо мне не знаешь, а я ведь в нашей эскадрилье штатный фотограф! Вон, видишь, — тут я развернулся и рукой показал на свой самолёт, — ниже и сзади от кабины стрелка объектив в фюзеляж утоплен? Так что мы с тобой коллеги, а это не просто так! Вот и у кого мне ещё совета спрашивать, как не у тебя?
— Да ладно, — присмотрелась она, — точно! Так мы и в самом деле коллеги! А я ведь видела, но спросить постеснялась! Думала, что-то секретное! Покажешь? Интересно же!
— Покажу, — согласился я, — но давай сначала пойдём пообедаем. И не говори мне, что ты не хочешь! Ваш лейтенант у нашего замполита всё ещё сидит, самое время.
— Ты знаешь, я ведь всегда и везде отказываюсь, — помедлила она, — как бы ни звали. На довольствие мы встать обычно не успеваем, а объедать людей совести не хватает, особенно в пехоте. Мы сухой паёк с собой возим и его едим, иногда даже и делимся.
— Так то в пехоте! — горячо возразил я, — их и правда самих подкармливать надо! А у нас, смотри сама, никто не завтракает, и почти никто не обедает! Зато смотри, сколько всего привезли!
