Оркестр старался вовсю. Вальс сменял падеспань, мазурка – вальс, и кружились, кружились пары. Гости постарше уютно устроились за ломберным столом и уже чиркал по сукну мелок, отмечая взятки и робберы… Ах, господа, какая война? Война – это там где-то, где кровь, грязь и смерть. Да и какое дело цивилизованным людям до какой-то войны? Война меняет границы, но не меняет Европы. Ведь мы все европейцы, господа, не так ли?..
…Чапаев осторожно тронул штабс-капитана за рукав:
– Вашбродь, там праздник какой-то…
– Что празднуют? – машинально спросил Львов, но тут же поправился: – Народу много?
– Много… Во дворе – тринадцать солдат да четыре мотора[48]. Еще кареты стоят…
– Ага, – скривился Львов. – Значит, кому – вой на, а кому – мать родна? Сволочи…
– Сволочи и есть, – согласился Чапаев. – Режем?
– Осторожно бы надо, – подумав, сказал штабс-капитан. – И парочку – живьем, на предмет поговорить.
– Эт мы чичас, эт мы мигом… Петров, Семенов, Елизаров – к командиру живо!..
Скучавшие солдаты не заметили, как к дому с разных сторон подобрались невидимые и неслышные тени. Мягкие прыжки – по совету штабс-капитана все уже давно научились обматывать форменные сапоги мягкой кожей и фиксировать ее ремнями – и немцы рухнули под ударами кинжалов. Двоих били рукоятями ножей и тесаков, а потом быстро-быстро скрутили позаимствованными в конюшне имения вожжами. Мигнул трофейный электрический фонарик – все чисто.
Львов с остальными появился во дворе особняка Балицких через несколько минут. Огляделся, снова подозвал Чапаева:
– Приберитесь тут, а потом…
Не докончив фразу, он резко пригнул Василия за стоящий автомобиль и сам спрятался там же. Из стеклянных, залитых светом дверей вышел офицер.
– Курт! Садись в автомобиль и съезди в город! Привези мне цветов! Красивых… Курт! Ты где?! Опять надрался, пьяная скотина?!! – офицер сделал несколько шагов с крыльца и завертел головой, ослепленный резким переходом из света в тьму. – Курт! Немедленно ко мне! Ну, погоди…
Больше сказать он ничего не успел. Львов перекатился под машиной, резко захватил горло немца на удушающий «неразрыв» и завалил на себя. Слабый хрип, короткое дерганье…
– Этого пакуйте, а одного из языков можете кончить. Все равно, с собой брать не будем.
Ефрейтор Семенов нагнулся и равнодушно полоснул одного из связанных немцев по горлу трофейным тесаком. Второго подхватили под мышки и потащили прочь от освещенного дома, где гремела музыка и слышались веселые голоса. Никто из гостей и хозяев еще ничего не знал.
– …Вы готовы отвечать? Если «да», кивните.
Очумевший от боли обер-лейтенант фон Раух судорожно кивнул.
– Карп, рот ему освободи и будь наготове.
Унтер-офицер кивнул, а Львов снова перешел на немецкий:
– Если попробуете кричать в расчете на легкую смерть, предупреждаю заранее: легко уйти у вас не получится. Заткнем рот, кастрируем, ослепим, отрежем язык и остальные пальцы на руках, и оставим. Всю жизнь будете жить во тьме и молча, мучаясь от собственного героизма. Это доступно?
Фон Раух снова кивнул.
– Тогда давайте быстро и четко: сколько человек в доме?
– Н-но я не знаю… О боже!.. Я правда, правда не знаю!!!
– Чапаев, отставить! Это я неправильно задал вопрос. Сколько гостей и хозяев в доме?
– Десять офицеров, четверо местных помещиков. Еще есть женщины…
– Это не интересно. По вашей оценке, количество слуг?
– Человек сорок, возможно, больше…
– Кто офицеры? Имена, звания, должности?
– Генерал-майор Ципсер, начальник штаба тридцать восьмого корпуса. Майоры Лампрехт и Пургольд – офицеры Генерального штаба[49]…
– А что они тут делают? Инспекция?
Несмотря на боль в обрубке правого мизинца, фон Раух очень удивился.
– Они – из штабов. Лампрехт – из нашего, пятой гвардейской, Пургольд – из штаба корпуса. Они…
– Ладно, это не так важно. Кто еще?
– Гауптман Закс и обер-лейтенант Ребер, адъютанты штаба корпуса. Оберст-лейтенант фон Фойербах – мой командир…
– Ваш, а еще чей? Ну?
– Четвертого гвардейского гренадерского полка.
– Так, дальше?
– Обер-лейтенант Шоппе и гауптман Кёстер – дежурные офицеры нашего штаба. И майор Крампе – дежурный офицер штаба корпуса. Все.
– Я умею считать до десяти. Кто десятый? Быстро!
– Я…
Львов хмыкнул и чуть заметно кивнул. Державший пленника унтер зажал ему рот рукой и, как учили, коротким рывком свернул шею.
– Вот что, мужики: нечего нам ждать. Аккурат но заходим в особняк, вяжем четверых офицеров, остальных – кончать. Штатских пока не трогать.
– Донесут, ваше благо… то есть, командир…
Львов усмехнулся:
– Ну, это – вряд ли… Пошли, обормоты, хрена ли расселись?
Полтора взвода почти бесшумно набежали на имение и просочились внутрь…
– …Оставьте меня! Я желаю говорить, и я буду говорить! – орал пьяный до невменяемости пан Туск. – Только в союзе с Польшей, Европ-па… пшепрашем… Европа может остановить это русское варравст… враварст… вар-вар-ство! Кто пьян? Я? Я не пьян! Я вполне твердо стою на ногах и даже могу танцевать поло-о-о-онез… А я буду танцевать! Кто посмеет остановить ясновельможного шляхтича, а? Вот то-то, господа офицеры! Ще кайзер не сгинел! За что?!
