Первой приходит в себя Стася – она ближе всех к двери и выскакивает наружу. Следом выламывается Илья. Джон спрыгивает с дивана и несется за ними: в наступившей тишине отчетливо раздаются щелчки. Размеренные, холодные. Первый, пауза, второй, пауза, третий… Выстрелы? Это выстрелы? Один из бегущих взвизгивает, а там, наверху – смеются…
Когда стихают и эти последние звуки, засевший на крыше стрелок спрыгивает вниз – под ним хрустят сухие ветки, сваленные за гаражом, и снова стучит в стену. Не так, как в первый раз, словно молотом долбил – костяшками пальцев.
– Помощь нужна?
– Ны… – Я все еще мычу, как смертельно больное животное. – Ны-ет.
– Хорошо. Тогда ухожу.
Он правда уходит, но не тем путем, каким обычно попадаем сюда мы, а в сторону пустыря. С трудом натянув обратно джинсы – пальцы все еще меня не слушаются – я выцарапываю из кармана телефон.
«Встретиться не получится».
«Потом расскажу».
– Ты не заболела?
Мне даже не приходится притворяться перед шершавой тетушкиной ладонью – меня знобит, я лежу под одеялом в пижаме с длинными, чтобы не пугать ее отчетливыми отпечатками пальцев Ильи на коже, рукавами, и не могу справиться с дрожью. В горле саднит, руки и ноги словно продолжают выкручивать. Тетя Поля щупает мой лоб.
– Чем ты обычно лечишься?
– Шипучим аспирином.
Она цыкает и молча выходит из комнаты. Слышу, звонит кому-то по городскому. Надеюсь, это служба отстрела загнанных лошадей.
Маше я написала полуправду: сказала, ОРВИ. В ответ она пошутила про эпидемию коронавируса – Джон, Стася и Илья тоже забили на учебу, уж не заразились ли мы друг от друга. Знала бы она, насколько близка к истине. Рано или поздно я обо всем ей расскажу. Но сейчас у меня нет сил даже на то, чтобы принять ее поддержку и выслушать очередные проклятия в адрес Джона. Они все равно не помогут. Странно, что Маша до сих пор ничего не знает. В этом городе новости разносятся быстрее мысли, а с фантазией Ильи речь пойдет как минимум об оргии.
Как здорово, что меня это волнует, потому что если бы не тот мужчина с ружьем, который потоптался по гаражу, сейчас я думала и волновалась бы совсем о другом. Если б вообще была способна думать и волноваться. Лет в четырнадцать, когда я впервые по настоящему осознала существование смерти – никакого повода для мыслей о ней у меня не было, но она вдруг начала отчетливо проступать там, где раньше ее быть не могло: в книгах, разговорах друзей, даже на уроках, призванных обучить нас безопасности, в рассказах учителей она всегда побеждала, – я вспомнила и того «старого кашку» из детской стоматологии. И долго, долго, действительно долго задавала себе вопрос, от которого проваливалась в невесомость: а что, если бы я с ним пошла?
Где бы я была сейчас? Была ли я бы вообще?
И теперь, лежа в гнезде из одеял в тетушкиной квартире, я потихоньку оттягиваю рукав пижамы и смотрю на один из маленьких круглых синяков, оставленных Ильей – и снова, как тогда, проваливаюсь в бесконечную нору от осознания, насколько мне повезло. Я могу жить дальше. Самого страшного – не случилось. Подумаешь, синяки…
После обеда меня посещает участковая. Дежурно проверяет горло, щупает пухлыми пальцами гланды, заглядывает под нижние веки и произносит то самое «ОРВИ». Они с тетей Полей еще заседают на кухне, попивая чай и беседуя о своем, далеком от моего здоровья, когда мне вдруг набирает Машка.
– Я принесла ада, – глухо говорит она в микрофон. Кажется, прикрывает его ладонью. – У нас лекция. Слышала новости?
– Не-а, – говорю. – У меня нет телевизора.
– Короче, Апрелев все.
– Что – всё?
– У них газ взорвался. Никто не выжил.
Митя, думаю я, думаю очень громко:
– МИТЯ!
Всовываю босые ноги в кроссовки, натягиваю куртку поверх пижамы – телефон. Забыла. Возвращаюсь в комнату, не разуваясь, хватаю его, но обратный путь уже преграждают тетя Поля и участковая – ни малейшего зазора.
– Ты куда? – причитает тетушка, растопырив руки. – Нельзя! Ложись! Горячка, Нин? Припадок? Что с ней делать-то?!
– Ваш внук, – говорю, одновременно пытаясь пробить заслон грудью. – Митя. Димин сын.
Она хватается за сердце и жмется к дверному косяку. Я протискиваюсь в образовавшуюся щель и обматываю шею шарфом.
– Что с ним, Май? Что случилось?
– Пожар у Апрелевых, мне однокурсница позвонила, сказала, никто не выжил.
– Гос-споди, – охает участковая и крестится, а тетушка скрывается в своей комнате и хлопает там ящиками. Кричит:
– Подожди, вместе поедем!
Пока она собирается, я шепотом выспрашиваю у врача, как вызвать такси. Вызываю. Закрываю за ней дверь. Оператор перезванивает мне, чтобы сказать, что машина у входа. А тети Поли еще нет.
Я захожу к ней впервые с тех пор, как сюда приехала. Она сидит на кровати, спрятав лицо в ладонях, и поднимает голову, только когда я касаюсь ее плеча.
– Дитенок-то чем провинился? Оставила алкашам, дура…
– Надо ехать. Такси внизу.
