Я помогаю ей подняться, и мы идем к двери – просто удивительно, как быстро она берет себя в руки и по пути собирает все, что может пригодиться: ключи, кошелек, пачку одноразовых носовых платков, какие-то таблетки. Уже в подъезде оборачивается – и тут мне становится за нее страшно, настолько это растерянный взгляд. С таким взглядом спрашивают собственное имя и какой нынче год.
– Куда мы едем?
– Сначала к Апрелевым, – говорю я и глажу ее по спине. – Там посмотрим.
Половины деревянного барака, в котором жили Илья и Стефа, больше нет. Из оставшейся торчат обугленные ребра досок. Я оставляю тетю Полю за спинами зевак – прислоняю к стволу березы, прошу держаться, стоять и ждать, и бегу к дому. Попутно слышу: «газ», «вечеринка», «там дым везде, так я уже в окно» – несколько человек сидят на бетонном возвышении вокруг канализационного люка, завернувшись в одеяла. Бросаюсь к ним:
– Ребенок!
Заплаканная женщина не отвечает. Мужик рядом с ней кивает не то на дом, не то на пожарных, сворачивающих шланги:
– Алкашня! Праздник у них был. Праздник, понимаешь? – Я гоню от себя мысль, что Илья вернулся из гаража после того, что в нем произошло, и уселся за праздничный стол. – До утра гудели, а утром спать полегли.
– А мальчик? Там мальчик был, шесть месяцев. Митя. Младенец.
– В коляске который?..
Я всматриваюсь в лица пожарных. Отыскиваю того, что помоложе, и цепляюсь за него:
– Скажите… – Он даже не смотрит на меня, словно меня нет. – Скажите, пожалуйста, там был ребенок. Вы нашли ребенка?
Все они замыкают меня в кружок и говорят между собой, я не понимаю смысла фраз, но чувствую, что меня не видят, не слышат и не замечают, хотя я здесь, между ними, и хочется врезать кому-нибудь или заорать, я набираю в грудь воздух, много воздуха, и когда уже готова трясти их, чтобы добиться ответа, передо мной возникает добродушный усатый дядька в форменном бушлате, и гладит меня по голове, можно подумать, это я потеряла дом.
– А ты ему кто?
– Тётя. – Считай, никто я ему, видела два раза в жизни. – Мы с его бабушкой приехали, ей плохо.
Огромная перчатка увесисто хлопает меня по плечу. Я не понимаю, почему он смеется.
– Повезло твоему племяннику – в рубашке родился. Когда рвануло, в коляске лежал! У подъезда… Пацан – кремень! Вон-он там.
Я знаю. Знаю и бегу со всех ног к пожарной машине, за которой и правда стоит коляска, а в ней – упакованный человек Митя, я хватаю его, стискиваю так, что он кряхтит, ничего не понимая со сна, и утыкаюсь носом в горячую щеку. Несмотря ни на что, Стефа потащила его на прогулку. Возможно, ее выгнали туда, чтобы не мешала отдыхать после вчерашнего. Отправили за добавкой. Подбили глаз и послали в жопу. Но она сунула человека Митю в комбез и уложила в коляску, а потом вернулась в квартиру, чтобы… Да мало ли что, но он вот, со мной, а Стефы с ее гримасами и двух личностей Ильи – нет.
Только синяки от его пальцев на моих запястьях.
– Мам! – зову я. – Ма-ам! Он живой! Живой!
И только когда никто не откликается, а тетя Поля глядит на меня сквозь белесую пелену, хоть и протягивает руки навстречу, я понимаю, что ошиблась. Сказала не то. И повторяю:
– Живой.
Но нужно еще дождаться опеку, а у нас нет никаких документов, подтверждающих родство. Тетя Поля уже вцепилась в Митю так, что его пришлось бы отбирать силой. Она искренне верит в то, что ребенка отдадут просто так. Только взглянут на нее – и отдадут. Мне же представляется другой сценарий – Митя отправляется в дом малютки, а мы – по инстанциям, трясти бумагами и кочевать из кабинета в кабинет до его совершеннолетия…
Нам нужна помощь. И я знаю только одного человека, способного оказать ее прямо сейчас. Человека, имевшего дело с усыновлением целых пять раз. Это мама Саввы.
Засиживаемся над списком покупок до часу ночи. Квартира не приспособлена для жизни маленьких людей, наш бюджет – тоже. Покупать решаем только самое необходимое, но даже из этого хватит не на все. Кроватку и манеж тетушка обещает попытаться раздобыть на работе – вдруг у кого завалялись.
– Можно я куплю электрический чайник? – Я сижу, подперев кулаком щеку, и даже не пытаюсь открыть глаза.
– А с нашим что не так?
– Он ме-едленный.
Ручка скрипит. Значит, пишет.
– Ни за что не догадаетесь, – говорю, чтобы не задремать, – кто та женщина, которая приезжала говорить с опекой.
– Да хватит уже мне «выкать»… – Снова строчит. Или наоборот вычеркивает – по звуку не разобрать. Из ее спальни слышится короткий писк. Мы одновременно замираем, прислушиваясь, но нет. Тихо. – Ты про Елицу, что ли? Хорошая. Никогда ее раньше не видела.
– Ее фамилия – Терпигорева. Это мать моего друга и…
– Ой, все, знаю-знаю-знаю. Из этих!
– Ага. – Я растягиваю губы в улыбке. – У нее пятеро приемных и двое своих.
Тетя Поля звучно, хоть и тише обычного, прихлебывает чай.
– Майка, как мы теперь будем, а? Ребенок! Это ж…
– Обычно, – зеваю я. – Хорошо. Завтра я погуляю, послезавтра вы. То есть, ты.
– Хоть с работы увольняйся… А я знаешь что думаю? Нехорошо, конечно, но мысли такие… Вдруг он, мальчик этот… Ну… Не наш?
