Глаза у нее карие, проницательные, всегда веселые, живые, уверенные, с тяжелыми, как у ястреба, веками, края которых похожи на морские раковины, отливающие голубым, пурпурным и даже серебряным блеском. Руки большие, шишковатые, коричневые, все умеющие руки, излучающие ауру волшебства. И вся она окружена этой аурой магии.
Она подошла ближе, в улыбке ее скользила невинная детская мягкость, свойственная всем бабушкам. Платье ее – скромный букет полевых цветов, шепчущихся вокруг загорелых лодыжек; на груди булавка, головка-полумесяц ловит солнечные лучи золотыми рожками.
Нильс смотал леску и побежал ей навстречу.
– Dobryi den', madam.
– Dobryi den', gazhpadhin. – Она улыбнулась его приветствию и наморщила нос при виде бычка, которым он размахивал как трофеем.
– Боишься уколоться, да?
– Я не люблю рыбу, – засмеялась она. – В рыбе слишком много костей. В селедке вообще ничего нет, кроме костей.
– А икра? Ты же любишь селедочную икру. С ветчиной.
– Икру люблю, согласна. Рыбьи яйца…
– Ик! – Он сморщил нос и встряхнул добычей. – Похоже на яйца попугаев. Ты их ешь, а они проваливаются в кишки и прыгают внутри, как мексиканские прыгающие бобы. Вот так! – Отталкиваясь удочкой, высунув язык, он прыгал туда-сюда, будто боролся сам с собой, и корчил рожи.
Она прижала руку к сердцу, словно боялась умереть со смеху.
– О, douschka, что за чушь!
– Это правда! И вишни – глотаешь вишневые косточки, а они выскакивают у тебя из ушей, из твоей…
–
– Не задавай глупых вопросов, не будет и вранья. – Он смотрел с невинным видом. – Я ничего такого не сказал.
– Нильс, – повторила она, невольно заражаясь его весельем. – Нильс, ты клоун. Клоун из цирка. Братья Рингли приедут и возьмут тебя к себе в номер.
Он захохотал.
– Как мистера Ла-Февера? – Мистер Ла-Февер, отец Эрни Ла-Февера, выступает в цирке в антрактах.
– Ну тебя, не говори так. Это в тебе бес сидит, он тебя под руку толкает.
Он поднял пристальный взгляд к небу.
– Видишь облако? Похоже немного на лицо Холланда, правда?
– Почему бы и нет, вполне возможно, – сказала она, уступая его капризу. – Нос, однако, не тот. Сам посмотри – слишком длинный. Скорее Сирано, чем Холланд.
– Зато какие глаза – миндалевидные, как у китаеза, точно?
– Надо говорить «китаец», а не «китаез», – мягко поправила она. – Обзываются только хулиганы и пьяницы…
– Как дядя Джордж, – сказал он дурашливо.
– Нильс!
– Но я ведь слышал, как тетушка Ви кричала, что он опять…
– Не дерзи, детка. – Она пыталась говорить строго, но совсем не могла притворяться, что тоже свойственно всем бабушкам.
Какое-то время они развлекались, отыскивая интересные лица и формы в процессии кучевых облаков: слон, корабль с матросами, буйвол, три толстые леди «с огромными задницами» – Нильс нарисовал в воздухе два полукруга.
– Что у тебя опять с пальцем? – Она взяла его за руку, склонилась над ней. – Придется положить листеокторин на ранку.
Листерин был для нее панацеей на все случаи жизни.
– Нет, все нормально, бабуленька. – Отказавшись от медицинской помощи, он пососал ранку и сплюнул.
– У тебя это единственная рубашка?
– Нет.
– И теннисные туфли у тебя есть свои. Зачем ты таскаешь старые вещи Холланда? – Ах, думала она, посмеиваясь над собой, как далеки друг от друга мальчишки и старые леди. Да разве может она надеяться когда-нибудь навести мост через пропасть? Пока она сжимала ему палец, чтобы выдавить кровь, он смотрел мимо, в сторону луга, где виден был мистер Анжелини, метавший в кучу свежескошенное сено, и где время от времени вспыхивало алое пятно – это он останавливался и утирал пот цветным платком. А у амбара – другие цветные пятна, вот розовое, там отсиживается Холланд, а вот голубое – Рассел Перри, передохнув после своих одиноких развлечений, снова цепляется за цепь блока.
– И чем же ты занимаешься с утра до вечера?
– Я?
– Угу, ты. Расскажи, что ты делал сегодня.
– Ну, я много чего делал. Я сходил в Центр и купил тебе мозольный пластырь.
– Спасибо.
– На здоровье. И пилюли, они стоят на полке над раковиной. Можешь выписывать еще один рецепт.
– Спасибо.
– На здоровье. И я занимался.
– На пианино?
– Нет, фокусами. Для представления. С Холландом.
– Что? Ах да, трюки Холланда… – Она прижала палец к губам и говорила полушепотом. – Что за трюки на этот раз?
– Карточные фокусы. «Королевский марьяж» – его делают с картинками.
– С фигурными картами.
– Ну да. И еще похороны. Так грустно. Крыса умерла.
– Умерла? Как?
– Ну просто – умерла. Холланд велел мне избавиться от нее, я так и сделал.
Она прервала его взглядом:
– Холланд?
– Да.
– А ты?
– Я сделал это. Похоронил ее. Настоящие похороны: нашел коробку из-под печенья, положил в нее крысу и зарыл в укропе. Потом я хотел положить цветы на могилку, но вместо этого отдал их маме.
– Отдал Сане?
– Да. Клевер. Это был клевер, тот самый, который она так любит, ну я и отдал его ей. Она…
– Да?
