В те горячие дни многим казалось, что еще один последний отчаянный натиск — и монархия рухнет. На рисунке художника Шульца в журнале «Simplicissimus» спящему царю Николаю II является казненный французский король Людовик XVI. Он вежливо приподнимает за волосы свою отрезанную голову, как обычно приподнимают шляпы, и предупреждает: «Николай, пришло время убираться… Знаю это по собственному опыту».
Вообще-то задевать священную персону царя в легальной печати строжайше воспрещалось. Но язвительные журналисты ловко обходили этот запрет, печатая такие якобы невинные телеграммы из провинции: «Забастовали младенцы, кричат: долой ромашку». Или стихи:
Разумеется, и «ромашка» (Романов), и «колюшка» (Николай) — это было одно и то же лицо — его величество государь-император..
«Ничего себе прокричал?» До первой русской революции Ленину ни разу не приходилось выступать перед большой массой народа. Узнав, что одному из товарищей довелось обращаться сразу к двум тысячам киевских рабочих, Владимир Ильич с сожалением признался: «Мне в бытность в Петербурге не приходилось выступать с речью и перед пятнадцатью рабочими. Я даже не знаю, хватит ли моего голоса для речи пред большой толпой».
И вот 9 мая 1906 года в Петербурге Ленину впервые удалось обратиться к трехтысячной толпе народа. Это было на митинге в «Народном доме» графини Паниной. Участник митинга Александр Шлихтер вспоминал: «Все места и подоконники заняты. У стен и во всех проходах — плотно сгрудившиеся тела. Преобладает «чистая» публика… но очень много и рабочих». Самой горячей темой дня в то время были тайные переговоры либералов с правительством — «чашка чая», выпитая ими с министром внутренних дел.
Кадеты, которые и устроили митинг, убедительно доказывали, что никаких соглашений с властями они не заключали, а только вели переговоры. Ленину надо было как-то просто и доходчиво опровергнуть эти доводы. Он записался для выступления под фамилией Карпов.
«Ильич волнуется, — рассказывал Шлихтер, — как бы не остаться без слова.
— Надо бы узнать, записали ли меня?..
Председатель затрудняется предоставить слово какому-то совершенно неведомому Карпову. Ему дано понять, что это виднейший представитель партии большевиков». Тогда он объявляет: «Слово имеет господин Карпов».
«Председатель предоставил слово Карпову, — вспоминала Крупская. — Я стояла в толпе. Ильич ужасно волновался. С минуту стоял молча, страшно бледный. Вся кровь прилила у него к сердцу». Знавшие, кто такой Карпов, подбодрили его аплодисментами…
Но вот оратор заговорил. Итак, кадеты утверждают, повторил он, что соглашения не было, только переговоры.
«Но что такое переговоры? Начало соглашения. А что такое соглашение? Конец переговоров…»
«Я хорошо помню то изумление неожиданности, — продолжал Шлихтер, — какое охватило всех, положительно всех слушателей от этой столь простой, но такой ясной, чеканной формулировки существа спора… В составе слушателей произошел крутой перелом настроения».
На волне этого нового настроения Карпов предложил принять резолюцию, выражавшую недоверие либералам. И почти все руки поднялись в ее поддержку… Такой оборот был полной неожиданностью для самих устроителей митинга. Кадетская газета «Речь» сообщала: «Следующий оратор, г. Карпов, известный большевик, обрушился с упреками на к.-л. думу, отвечающую, по его выражению, на пощечины бюрократии молчанием… Член государственной думы г. Огородников пытался говорить в защиту партии народной свободы и опровергнуть брошенные по ее адресу обвинения, но речь его много раз прерывалась шумом, свистками и криками «это неправда».
— Мы ведем пароход свободы! — гордо воскликнул Огородников.
— Вы — только пароходные свистки! — тотчас парировал Карпов.
Зал грохнул от общего смеха и рукоплесканий… Завершился митинг пением «Марсельезы».
Это было первое и последнее (вплоть до 1917 года) выступление Ленина перед большой массой народа. Он всегда вспоминал о нем с удовольствием. «Он рассказал мне, — писал В. Адоратский, — что огромное удовлетворение доставил ему один большой митинг, на котором ему удалось единственный раз выступить и где он провел свою резолюцию». Позднее, выступая на митингах, Ленин тоже волновался, хотя уже и не так сильно. По словам Луначарского, он как-то озабоченно спрашивал у него после своей речи: «Ну, как, ничего себе прокричал? Зацепил, кажется? Все сказал, что нужно?..»
Выступая, Ленин никогда не всматривался в лица слушателей, а смотрел обычно куда-то поверх их голов. На вопрос, почему он так делает, отвечал: «А для того, чтобы они выражением своих лиц не могли испортить моего настроения и сбить моих мыслей. Я всегда нарочно стараюсь не смотреть на свою аудиторию, чтобы она не помешала мне изложить должным образом мои мысли».
