У одного собеседника в ноябре 1917 года он прямо спросил: «А почему вы считаете, что я знаю, как управлять таким огромным государством, как наше? Тоже не знаю, опыта нет, а приходится…»
Меньшевик Александр Мартынов так передавал первую речь Ленина после победы большевиков: «Ну, вот мы берем власть, умеем ли мы управлять государством? Не умеем… Но мы на-у-чим-ся!..»
Ленин строго говорил: «Во время революции от назначений не отказываются». «Это не власть, а работа. Отказываться от комиссарства сейчас хуже, чем отказаться машинисткой стучать: худшая форма саботажа». «При рабоче-крестьянском правительстве отставок не просят, а дают».
В день переворота меньшевики отказались войти в новое правительство и громко «хлопнули дверью» — покинули съезд Советов. Многих соратников Ленина искренне расстроил такой поворот. Большевик Александр Спундэ вспоминал: «Было внутренне тяжело видеть, что люди, бывшие еще недавно нашими товарищами в борьбе с царизмом, искренне считающие себя защитниками народа, уходят из блещущего огнями Смольного в темный, скупо освещенный город». Ленин успокаивал огорченных товарищей: «Не смущайтесь этим. Это очень хорошо, что они, огласив свои декларации, покинули съезд. Тем самым они поставили себя на другую сторону баррикад и показали свое истинное лицо».
Поначалу отказались войти в правительство и левые эсеры. Хотя Ленин долго уговаривал их вождя Марию Спиридонову. Н. Крупская вспоминала обстановку этого разговора: «Какая-то комната в Смольном с мягкими темно-красными диванчиками. На одном из диванчиков сидит Спиридонова, около нее стоит Ильич и мягко как-то и страстно в чем-то ее убеждает».
«Милейшая Мария Александровна, — говорил он, — давайте все-таки договоримся. Вы и ваши соратники получаете реальный шанс стать у руля новой России. И будет замечательно, если на этом руле окажется также женская рука… Поверьте, история не простит позиции стороннего наблюдателя тем, кто обязан вертеть ее маховик…»
Забавно, но всеобщую неприязнь к профессии министра разделял и сам Владимир Ильич. На пост главы кабинета он предложил назначить Льва Троцкого. Но тот отклонил это предложение…
«Сначала Ленин, — рассказывал Луначарский, — не хотел войти в правительство. Я, говорит, буду работать в Ц.К. партии… Но мы говорим, — нет. Мы на это не согласились. Заставили его самого отвечать в первую голову. А то быть критиком всякому приятно…»
Троцкий отказался и от портфеля наркома внутренних дел, сославшись на свое еврейство. Ленин возмутился:
— У нас великая международная революция, — какое значение могут иметь такие пустяки?
— Революция-то великая, — возразил Троцкий, — но и дураков осталось еще немало.
— Да разве ж мы по дуракам равняемся?
— Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых порах лишнее осложнение?..
Не прошло и недели после революции, как четыре наркома (Луначарский, Рыков и другие) подали в отставку. Луначарского потрясли кровопролитные бои в Москве, где белая гвардия (юнкера) отчаянно сражалась против красной и черной гвардии (большевиков и анархистов). «Я только что услышал от очевидцев, — писал Луначарский, — то, что произошло в Москве. Церковь Василия Блаженного, Успенский собор разрушаются. Кремль… бомбардируется. Жертв тысячи. Борьба ожесточается до звериной злобы. Что еще будет? Куда идти дальше? Вынести этого я не могу. Моя мера переполнена. Остановить этот ужас я бессилен. Работать под гнетом этих мыслей, сводящих с ума, нельзя. Вот почему я выхожу в отставку из совета народных комиссаров». Нарком просвещения разрыдался прямо на заседании правительства:
— Не могу я выдержать этого! Не могу я вынести этого разрушения всей красоты и традиции…
Меньшевистская «Рабочая газета» после этих отставок печатала насмешливое объявление: «Ищут грамотных людей, желающих занять должность «народных комиссаров». Прошлым не интересуемся».
Одна из газетных карикатур тех дней изображала Ленина — он придавлен огромной царской короной и из-под нее жалобно стонет: «Да, тяжела ты, шапка Мономаха»!..
На многих большевиков отставки наркомов произвели удручающее впечатление. Но настоящий Ленин бодрости не терял: «Что же, революция пойдет мимо них… А я предпочитаю остаться с двадцатью стойкими рабочими и матросами, чем с тысячью мягкотелых интеллигентов».
«Снять с себя ответственность», — замечал он, — манера капризных барышень и глупеньких русских интеллигентов».
Эсеровская газета «Дело народа» шутила:
«Подслушанный разговор.
— Вы куда?
— В Смольный.
— А револьвер с вами есть? Запаслись?
— Нет…
— Ну, плохо ваше дело. Не отделаетесь. Вернетесь оттуда министром».
Сказка о добром красногвардейце. Для высших классов общества в 1917 году «человек с ружьем» — революционный матрос и красногвардеец — постепенно стал чем-то вроде навязчивого кошмара. В нем видели разновидность разбойника и грабителя. Шутка первых месяцев советской власти: «Когда рабочие-красногвардейцы проходят теперь по Москве, то московские буржуи кричат им:
