Но наступило затишье. Половина домочадцев восемь часов просидели в гостиной, а половина в подвале. В какой-то момент кто-то попытался включить свет, но либо электричество не работало, либо кто-то перерезал провода. Они решили, что и телефон тоже не работает. Когда ночь подходила к концу, Долли, беззвучно плача, попросила пить, и Назия принялась утешать ее. Сама она перестала плакать при мысли об Аише, которая спала в комнате. Оставалось надеяться, что Шарифу хватило ума взять ее с собой. Поднимаясь, они не знали, что их ожидает. Оказалось, что остальные пошли спать, рассудив, что нет разницы, где их разбудят, чтобы расстрелять: в спальне или в гостиной. Назия узнала в этом поступке рассудочность профессора Анисула. Рафик вышел из дома в пижаме и забрался на крышу. Вернулся через пять минут. Сообщил, что город объят огнем. В воздухе стоял густой черный дым: прошлой ночью, пояснил он, они видели трассирующие пули, слышали хлопки зенитной артиллерии в черных клубах и глухие удары танкового обстрела совсем неподалеку отсюда. А жуткий грохот, раздавшийся в какой-то момент, доносился из штаб-квартиры Восточно-пакистанского стрелкового полка на Второй дороге. Женщины посмотрели на него – там, внизу, им слышался лишь непрестанный грохот. Рафик решил, что горело со стороны базара: очень, очень сильно. На улице, прямо на середине дороги, лежит лицом вниз тело: убийца оставил его в качестве предупреждения.
– Могло быть хуже, – заключил юноша. – Просто увидели бегущего и застрелили. И не стали выяснять, откуда он выбежал.
– Рафик, как ты можешь! Это же был…
– Нам повезло! – упрямо заявил тот. В его обдуманных словах сквозила ясность суждений солдата. Ему было семнадцать. Тут же он резко развернулся и убежал на кухню искать еду и чай. – Никто не должен покидать дом без моего разрешения. Думаю, телефонный провод перерезан тоже.
Долли поручили приглядеть за Аишей, и, взявшись за руки, они принялись гулять по дому. В сад девочек не пускали, что их огорчало, но и внутри было на что посмотреть. Долли показала племяннице фото ее деда, своего отца, только что окончившего университет, и бабки в окружении трех сестер, красивых и юных, в одеждах, казавшихся белыми, но на деле розовых и бледно-голубых. Скамейка в парке, на которой они сидели, в действительности стояла в фотоателье.
Потом показала слоника из слоновой кости. Бина всегда вздрагивала при мысли, что бедняга вырезан из собственного зуба или бивня. Свою вазочку для сладостей: плющ и ирисы, выгравированные на серебре, и иллюстрацию – дьявола с горящими глазами – в книге Мильтона, принадлежавшей папе. Вдруг Аиша, взмахнув кулачками, швырнула книгу на пол и захныкала. Это увидела одна из бабушек и с удивлением посмотрела на них.
– Идите сюда, девочки. Что случилось?
Они редко заговаривали с детьми, и те не обращали на них внимания. Бабушки только зевали, спали, ели, бормотали что-то друг другу и снова спали. Аиша прильнула к Долли, и та не без усилий подвела ее к прабабке. От нее пахло чистотой и слегка анисом, а руки у нее были мягкие, бледные.
– Когда я была девочкой… Хотите, расскажу кое-что? Очень, очень интересное.
Они согласились.
– Мой отец был адвокатом, – начала она. – И случилось у него важное дело: дошло до Лондона, Тайного совета и Палаты лордов. Дело было в Джессоре, точнее в деревне рядом с ним. Жил там один важный человек. Знатный обжора! Если его приглашали на свадьбу, нужно было готовить много-много еды. Свадьба на сто человек – еды на сто тридцать. Он съедал все!
Однажды о нем прослышал заминдар [55]. Так известен был тот человек! И сказал заминдар: «Я брошу ему вызов! Приготовлю столько, сколько не съесть даже ему». Понимаете, заминдар ведь был очень богат.
И вот назначенный день настал. В новой белой курте [56] обжора является в условленное место. Зажарили целого барана, быка, сварили котелок риса и наготовили еще кучу всего. И вот днем, часа в четыре, он начинает есть, аккуратно, не отрываясь. Жители соседней деревни, узнав об уговоре, идут и бегут смотреть, как обжора будет есть. Одна семья хотела приехать на ослике, но потом отец сказал: «Нет, нет, вдруг обжора, когда доест быка и барана, захочет съесть и ослика».
Тот доедает барана, дочиста обгрызает кости! И принимается за быка, спокойно, терпеливо и так же не отрываясь.
Тут-то заминдару и становится не по себе. Потому что, кроме барана и быка, есть обжоре, почитай, и нечего. И он велит зарезать и зажарить еще одного барана. Деревенским, понятно, это не очень нравится. Тем временем обжора доел барана и наполовину управился с быком; он не вставал из-за стола уже двенадцать часов. Уже глубокая ночь, но сотни зрителей неотрывно смотрят, как
