ест-ест-ест обжора и как нервничает богатый заминдар. Старейшины деревни собираются в ближайшем доме и начинают спорить. «Достаточно! – говорят одни. – Заминдар доказал свою правоту, обжора показал, на что способен. Хватит». Другие, однако же, настаивали, что деревня и обжора теперь прославились, так что, пока может, пусть ест. Один из них предложил поговорить с заминдаром, когда снаружи вдруг раздался оглушительный грохот и крики. И все поспешили на улицу.
Обжора все ел и ел, пока его тело не решило: хватит! Ужасный шум, который они слышали, означал, что у него лопнул живот. По всей комнате разлетелись ошметки обжоры, остатки барана, быка и вдобавок две трети котелка риса. Обжора был мертв. Все стены забрызганы: везде-везде-везде. Полицейский тоже пришел, из той деревни, и очень-очень серьезно сказал, что арестует заминдара по подозрению в убийстве обжоры, потому что нельзя допускать, чтобы человек такое с собой творил.
Начался суд: много-много дней он шел, много-много людей выступало. Те, кто готовил, давали показания как свидетели. Дед тогда был младшим советником. Убил ли заминдар обжору? Если да, то как – едой? Можно ли давать человеку столько еды, зная, что его это убьет? Или обжора сам отвечал за себя? Наконец суд постановил: заминдар виновен в непредумышленном убийстве. Вроде как дать пьяному полную бутылку виски, привел пример судья. Ведь известно, что, если он ее выпьет, это его сгубит. Подали апелляцию, еще одну и еще, дошло до Тайного совета и Палаты лордов. Заминдара признали виновным в непредумышленном убийстве. Знаменитое, очень знаменитое дело, а дед – младший советник юстиции. В конце концов заминдар говорит: «Я согласен сидеть в тюрьме – я знатно повеселился».
Девочки слушали, широко распахнув глаза. Невольно Бина начала рыскать взглядом по комнате; но тут обжора
лопнул и забрызгал стены. И она увидела там разметанные взрывом куски мяса, комочки риса и кровь, а еще – аккуратный ломтик баклажана. Вот так это было. Долли и Аиша стояли, выкатив глаза, ожидая, когда бабушка продолжит. Но история закончилась. Долли отпустила руку племянницы и побрела на диван – синий, с желтыми подушками, мать любила сидеть на нем, – чтобы подумать в одиночестве. Судя по звукам из кухни, мать была там: пыталась выяснить, сколько осталось еды, а Гафур ей возражал. Голоса становились то громче, то тише – в эти дни в отцовском доме старались не шуметь. Бина надеялась, что это скоро закончится.
Война шла уже месяц, когда то тут, то там стало раздаваться новое имя. В те дни почти всегда лучшей реакцией на упоминание чего-то нового было сделать вид, что ты уже это слышал. Кто-то называл имя – и все кивали или никак не реагировали, точно оно им прекрасно известно. Так что теперь и не упомнишь, кто первым заговорил о Дружелюбных.
Никто не знал, кто они и откуда. Дружелюбные хотели примириться с Пакистаном, прекратить мятежи и погромы, чтобы все стало так, как было до двадцать пятого марта. В каждом районе города, в каждой деревне следил за процессом свой Дружелюбный. Когда они успели объединиться, тоже никто не знал. Но откуда-то появлялись и ходили по рукам их листовки.
Вероятно, первым их упомянул Хадр, мальчишка, прислуживавший за столом и доводивший мать до отчаяния своей тупостью, не желая ни учиться, ни запоминать. Почти всегда, расставляя плошки с соусами, маринадами,
солью и водой, он путал их расположение, и любимый соус Шарифа оказывался рядом с блюдцем с дольками лимона, которое должно было стоять под рукой у матери. Каждый ужин начинался с того, что все со вздохом переставляли плошки на нужное место. Как-то Хадр подметал пол и увидел Шарифа.
– Как хорошо, что скоро кончится война! – заметил мальчик.
– Что ты хочешь этим сказать?! – удивился тот.
– Скоро будет мир, – ответил Хадр. – Дружелюбные нам помогут.
– Что?.. – опешил Шариф.
– Простите, господин! – взмолился тот. – Граждане устали от войны и от предателей в своих рядах и собрались, чтобы взять власть в свои руки. И называются Дружелюбными. И скоро будет мир, и мы снова станем жить в согласии с остальной страной.
– Где ты это услышал?
Хадр бросил подметать. Посмотрел в потолок; потом заковырял в ухе согнутым тощим указательным пальцем. Отец, услышав разговор, присоединился к Шарифу в коридоре, и мальчик, насторожившись, в конце концов пробормотал:
– Ну, я это слышал…
– Понимаю, но где? – спросил отец.
Мальчик, чуть расслабившись, ответил:
– Мне Гафур сказал. У него все записано, он прочитал мне вслух. Гафур грамотный. Сегодня утром сказал. Не думаю, что Гафур слышал о Дружелюбных до сегодняшнего утра. А я знал о них уже давно. Я спросил Гафура: «Как получилось, что ты не знаешь Дружелюбных? Все знают про них и про их добрые дела».
