– Так что там с цирюльником? – удивился Рафик. – Они – славные люди. Я пойду к тому, что работает в Гульшане, говорит только по-английски и умеет хранить секреты клиентов. Отец, прошу тебя, только не мамина стрижка! Все что угодно – только не это! Пусть так останется. Что, совсем плохо? Настолько? А Хадр не умеет стричь? А брат? Он же инженер-строитель! А такой простой вещи не умеет! Придется смириться. Мама, возьми ножницы. Пожалуйста, подстриги меня.
Набрали ванну, и Рафик залез туда, разбрызгивая горячую воду. Как он сказал потом, ему пришлось промыть волосы четыре раза, прежде чем они стали на ощупь волосами, а не липкими сухими прутьями. Гребнем он расчесывал пряди под водой до тех пор, пока тот стал проходить сквозь них, а не застревать, точно плуг в глубокой грязи. Вымывшись в ванне, Рафик встал в полный рост и хорошенько намылился, потом смыл пену кувшином чистой воды. Вытерся двумя жесткими полотенцами: одно украсили черные следы, второе осталось чистым. Должно быть, две недели он мыл только лицо, шею да руки до запястий. Но вот он надел чистые брюки и рубашку, приготовленные матерью. Младшие сестры упросили его показать, какого цвета стала вода в ванне, прежде чем вынуть пробку. Впоследствии Бина сказала Долли, что вряд ли ей еще когда-либо доведется увидеть, чтобы после кого-то осталась такая грязная и черная вода. Случись Рафику вываляться в канаве, вряд ли он испачкался бы сильнее. Много позже, изучая английскую литературу в университете, Бина прочла в «Антонии и Клеопатре», как Антоний пил из позолоченной лужи, откуда побрезговали пить даже звери, и вспомнила о последней ванне своего брата.
И потом мать сварила рис, а еще были яйца и вчерашний цыпленок, и она разогрела его на сковороде, больше самой большой порции, и поджарила яичницу: сначала из трех яиц, потом еще из трех, и поставила это все перед ним. Света на кухне было мало: горела лишь масляная лампа, висевшая над столом, где сидел Рафик. Сперва он не отвлекался от еды, просто суя в рот очередной кусок. Отец сидел рядом, наблюдая за ним с изумлением и интересом, а мать стояла позади него, изредка убеждаясь, что пока на столе всего хватает. Вскоре Рафик заговорил:
– Мама, у меня на руках и шее волдыри. Кое-какие загноились. Мне нужно очистить их прежде, чем снова уйду. Это искры от пулемета Стена. Он стреляет так, что на пару минут глохнешь! И нужно лежать в воде. Мы знаем, как воевать в сезон дождей, мы умеем воевать в воде – а они ничего не умеют! Тут-то мы их и победим.
– Не рассказывай нам! – взмолилась мать. Но она ни за что не выдала бы его.
– Мы были в Индии! – продолжал Рафик. – Тренировались, и только. Я пока никого не убил. Брал пулемет и стрелял, брал ручные гранаты и метал. И все это время мы ели что придется… мама, я так рад, что ем и ем… из снарядов, руками, и… мам, а яиц больше не осталось? Завтра или послезавтра я уйду на войну. А пока побуду в своей комнате, задерну шторы и просплю сколько влезет: скоро сезон дождей, и тогда пусть пакисташки убегают и прячутся. Друг Бенгальцев все это знает.
– Явилась толпа темно-синих туч, – продекламировал Шариф из кухонного сумрака за спиной Рафика. Лишь масляная лампа освещала покрытое волдырями лицо младшего брата и тарелку с едой перед ним. – Не выходите сегодня из дома.
– Не время для стишков, – сказал Рафик.
– Знаю, – ответил Шариф.
И снова принялся декламировать стихотворение, которое знали все. Начиная с отца и заканчивая восьмилетней тогда Долли, каждый мог прочесть его наизусть. Всякий раз, когда начинался сезон дождей, оно неизбежно приходило на ум. Близость муссона в прямом смысле ощущалась в воздухе. Скоро пойдет дождь, и пакистанцы уберутся восвояси. И вот Шариф принялся читать. Кто бы мог подумать, что сухарь инженер, обладатель столь безэмоционального голоса, так любит поэзию?
