Подошел мужчина. Деловитый, лет тридцати с гаком, рыжеволосый, с таким же, как у мальчишек, ничего не выражающим взглядом. Волосы он носил подбритыми с затылка и висков, из-под майки без рукавов бугрились мышцы.
– Вы разговариваете с моими мальчиками? Что вам от них надо?
– Я не разговариваю с вашими «мальчиками», как вы выразились, – поправил его Шариф. – Они ругали меня неверными словами, и я решил исправить недоразумение.
– Вот засранцы! – Голос мужчины, однако, звучал ласково. – И чё говорили?
– Они назвали меня «паки». Я не намерен выслушивать оскорбления, когда ставлю машину на рабочей парковке, а ваши мальчики…
– Вас назвали «паки»? Ну и чё такого? Вы ведь из Пакистана? Так что они не…
– Вот я как раз и объяснял им, «чё такого».
– Ну, если меня назвать англом…
– Мне все равно, как они меня называют, – спокойно посмотрел на него Шариф, – но, если вы за них отвечаете, будьте добры, проследите, чтобы подобное не повторилось.
– Прослежу, чтобы их стадный инстинкт вас больше не беспокоил, – шутливо пообещал тренер. – Славные парнишки. Это моя первая команда. Глядишь, годика через два и по клубным просмотрам ходить будут.
– Лучше бы научили их читать! – заявил Шариф и пошел прочь. Он не понял, что имеет в виду тренер. Понимал лишь то, что мир, о котором он рассказал, безразличен этому типу и что «его мальчики» в любом случае ничего не добьются. – Это, – повернулся он, – будет им всяко полезнее, чем пинать мяч в ворота.
– Эй! – крикнул тренер, но Шариф уже зашагал к факультету.
Шел он в весьма приподнятом настроении. Эти мальчишки станут бредить футболом и забивать мяч до тех пор, пока не научатся попадать в ворота семь раз из десяти. Потом не смогут никуда попасть и будут отправлены обратно – учиться читать. Шариф знал: они не умеют читать или почти не умеют. Ни один человек, умеющий читать, так не выглядит: у этих было два выражения лица – покорность или крайняя злоба, как у зверя. Они не знали, зачем они пришли на эту землю. Таково будущее Англии.
Первого студента Шариф ждал через десять минут. С футбольной площадки доносились свистки и крики. Сняв телефонную трубку, он набрал внутренний номер. Спустя четыре минуты он убедил канцелярию связаться с директором школы Гауэр и поставить ему условия, лишь по выполнении которых его ученики смогут вернуться на площадку. Шариф положил трубку. Он только что разрушил жизнь ребенка – где-нибудь какой-нибудь мальчишка с резкими чертами лица имеет врожденный талант обращаться с неграмотным мячом, инстинктивно понимает размерность пространства, угадывает траекторию без необходимости чертить на бумаге. В конце концов, мяч может поймать и собака. Блистательному болвану, одному в этой толпе, придется обойтись без университетской спортплощадки, а значит, он ничего не добьется. Шариф был доволен. Тут в дверь постучались мистер Уэнтуорт и мистер Тэн, и он радушно приветствовал их и с радостью принялся в который раз растолковывать уравнения вязкого разрушения.
Как вышло, что Назия подружилась с Салли Моттишхед? Кажется, она стала ее первой белой подругой, единственной, с кем она могла говорить как с сестрой – не сдерживаясь и не беспокоясь о том, кто что подумает. Теперь она осознала, что более сдержанна даже с Биной. Когда они поехали в Хитроу, чтобы встретить сестру Шарифа, Салли вызвалась взять детей на ночь к себе. Для них это будет приключением, сказала она. И то: там уже семеро, тремя больше, тремя меньше – тем паче что двое из трех так малы, что вполне сойдут за одного.
Странная стеснительность возникла в ее отношениях с Биной: сказывались пять лет разницы и пропасть между взрослым и взрослеющим. Маленькая неряшливая фигурка, в которой едва угадывалась младшая сестра мужа; она уснула на заднем сиденье после изматывающего перелета. Они привезли ее в необычно притихший дом и уложили в постель. Через час прибыла Салли Моттишхед со всеми тремя, держа близнецов за руки; Аиша весьма благовоспитанно шествовала по хиллсборскому тротуару. Чтобы тетя Бина порадовалась, какая она хорошая девочка, заметила за ее спиной Салли. Назия растаяла от благодарности и заварила для Салли чай.
Поначалу матери и дочери, очень похожие друг на друга, сливались в расплывчатое пятно: когда воскресным днем девочки, наряженные во все лучшее, попадались на глаза, невозможно было узнать в маленьких фигурках тех, кто в будни спешил в школу или обратно в коричневом, горчичном или темно-синем. Да и матерей, тоже прихорошившихся по случаю воскресенья, Назия долго не узнавала. Вот эта, с янтарной брошкой, запомнилась ей в беседке, увитой белым клематисом; вот та, что живет в доме, к которому ведет очаровательная мощеная дорожка, неровно выложенная и заросшая; у дома этой – ограда с орнаментом из солнечных лучей, а в доме у той нет тюлевых занавесей; добродушная пампушка в красном выходном платье поздоровалась со смехом, но этот смех не относился к Назие, он направлялся куда-то вне ее; так улыбаются тому, кого не знают, и не знают, с какой стороны к нему подступиться. Пампушка – мать Кэролайн – это Назия помнила точно.
