И подписался: «Лео. (Спинстер)». Хотя, получив письмо с адреса leospinster@hotmail.com, ошибиться было бы трудновато. Перед тем как выйти из почтового аккаунта, он сменил пароль. И, спустившись, совсем забыл о том, что сделал. Ради особого случая Сэнди разрешили поужинать с родителями, как взрослому: и он справился безупречно – не пролил ни капли на кипенно-белую рубашку, отламывал от макаруни со вкусом пассифлоры и чили изящные маленькие кусочки, стараясь не крошить. И вот пришла пора укладывать его спать. «Ты был занят», – сказала Рубилинн, но глаза ее блестели. Она решила, что все это время он занимался подготовкой к ее дню рождения. Лео подхватил сына на руки – хороший муж и отец. Одел в пижаму, накрыл одеялом и начал читать вслух шестую главу «Волшебника страны Оз»: они читали ее по меньшей мере по шестому кругу. Всякий раз, когда доходило до Трусливого Льва, сын широко раскрывал глаза от страха. Его он боялся сильнее, чем злую ведьму или летучих обезьян, хотя прекрасно помнил, что в львином рыке нет ничего страшного или опасного. В прошлом году Лео прочел книгу в первый раз – вместе с Сэнди. До этого он лишь смотрел старый фильм. Книга понравилась ему едва ли не так же, как сыну. Едва ли в прошлом браке он делал что-либо подобное. Конечно, это он зря. Вот глава закончилась, Сэнди улегся в постель и закрыл глаза. Лео оставил ночник: теневой рисунок жирафов и слонов закружился по маленькой детской. Он спустился. Жена, сидевшая у телевизора и смотревшая передачу про ремонт, обернулась к нему с широкой благодарной улыбкой. Если отклик Аиши будет таким, на какой он намекал в письме, он оставит Рубилинн, оставит Сэнди – а дальше хоть трава не расти.
Утром в почте его ожидал ответ.
Дорогой Лео,
написать мне было очень мило с вашей стороны. Вероника, моя помощница, прочла ваше письмо и переслала мне, решив по его тону, что вы ожидаете моего личного ответа. Поскольку я сейчас в Осаке и у меня перерыв между встречами, я решила, что сразу и напишу. Я бы дала вам свой личный адрес, чтобы впредь вы писали туда, вот только… в общем, не стоит.
Как мило и то, что вы решили, что я смогу перечеркнуть долгие годы опыта и сказать то же самое, что даже тогда, двадцать пять лет назад, вряд ли говорила всерьез. Видите ли, Лео, – тогда я обрушила на вас всю свою девичью пылкость, а в ответ получила ооочень взрослую отповедь, главная мысль которой фактически заключалась в «стань взрослее». Ну, я и стала; думаю, я кое-что знаю о людях. Я столкнулась с миром, где видела то, чего никому не пожелаешь увидеть, и слышала, что люди творят друг с другом – и при этом хорошо о себе думают. И девичьей пылкости во мне поубавилось. Или лучше сказать «пыла»? Наверное, так, да. «Пылкость». Что за смешное слово. Будто название каких-то духов.
Так что спасибо, но вынуждена отклонить ваше великодушное предложение, каким бы оно ни было. Убеждена, что спустя неделю вы пожалели бы о нем в любом случае – каким бы оно ни было. Пожалели бы, что оставили жену и сынишку и уехали со мной на Сейшелы ради недели страсти. Либо, и это куда вероятнее, пожалели бы, что остались с ними, будучи отвергнутым девушкой, которую когда-то знали и которая превратилась в черствую пятидесятилетнюю каргу. Так что лучше не стоит. Помните, я сказала, что мы, иммигранты, не можем доверять другим на сто процентов? Они вечно подступают с ножом к горлу, величая себя нашими лучшими друзьями. Нас всегда трудно любить. Нам не хватает умения жить в моменте.
Всегда ваша,
Аиша.
P. S. Видите ли, вы не пойдете на столетие вашего папы. Это тоже сыграло свою роль.
P. P. S. Вероника это тоже прочтет. Вообще-то она читает все.
P. P. P. S. Советую побывать в Осаке. Тут ТАКАЯ изумительная еда.
Накануне столетнего юбилея отца Лавиния Хаусмен умоляла сына вернуться в машину; вокруг, казалось, бесновался ветер. На самом деле мимо нее на полной скорости двигался поток из сотен, а возможно, и тысяч автомобилей. Наверное, Расселл попросту не слышал ее.
В машине на переднем пассажирском сиденье ждал ее муж, Джереми Хаусмен. И смотрел прямо перед собой. Выходить он не собирался. Лавиния кричала и умоляла. Из головы не шло убеждение, которое не покидало ее с тех пор, как Расселл родился: он не так хорош, как остальные дети. Не то чтобы менее достойный, просто похуже, как кисть винограда на полке в супермаркете, которую ни за что не стали бы покупать, имейся хоть какой-нибудь выбор. Она видела, как он появился на свет: ей подали его, и в тот же миг к ней вернулся ужас, всегда охватывающий ее при встрече с незнакомыми людьми. Лавиния знала, что ее долг – ни в коем случае не показывать этого. Но, глядя на других детей, видела, что у всех них все получается лучше, чем у Расселла, и вряд ли это изменится. Он напоминал о якобы прижитых на стороне королевских отпрысках, о которых никто никогда не слышал, – молчаливое признание неполноценности.
