Женщина из Иерусалима, похоже, потеряла терпение, разговаривая с человеком, который рассуждал как ребенок. Но он, Яари, ребенком не был. С чего она, эта доктор Беннет, взяла, что он станет разговаривать с ней об отцовских делах? И почему бы, в конце концов, старшему Яари самому не поговорить о них?
– … а ведь я, – говорила невидимая доктор Беннет в трубку, – а ведь я помню тебя еще ребенком…
– Меня? Ребенком?
– Да, Амоц Яари. Ребенком. Это было в моем доме в 1954 году, непосредственно после образования государства Израиль. Именно тогда и был установлен лифт. Твой отец привез тебя специально, чтобы познакомить со мной. Я полагаю, тебе было тогда лет семь.
– Восемь, – сказал он.
– Я дала тебе тогда большую порцию мороженого. Ну, теперь вспомнил?
«Целую порцию мороженого? – подумал изумленный Аяри. – И большую…»
Вслух же он произнес:
– Уважаемая доктор Беннет. Должен вас огорчить – я ничего не помню, но я вам верю, – и он рассмеялся, сдаваясь. – Если так оно и было, и вы мне, восьмилетнему, в 1954 году дали порцию мороженого, тогда скажите мне, пожалуйста, чего вы хотите от меня сейчас? Одно я знаю точно – починить ваш лифт я не в состоянии.
Но она ведь сказала уже, чего она от него хочет. Ей нужен был телефонный номер его отца. Ибо существуют, если верить телефонному справочнику Тель-Авива, несколько человек, которых зовут Йоэль Яари… к сожалению, возраст не позволяет ей обзванивать их всех.
– Я понял вас, доктор Беннет. Со своей стороны вынужден напомнить, что отец сейчас не в лучшей форме. Он действительно очень болен, а потому прошу вас разговаривать с ним предельно кратко.
– А как же иначе? – удивилась доктор Беннет. – Именно так я и собираюсь с ним говорить. Предельно кратко, и знаете, почему?
Но он уже понял – почему. Ибо она принадлежала к тому поколению людей, которые предпочитают действовать, а не говорить.
Небольшой караван, состоявший из нескольких машин, возвращался домой. Сиджиин Куанг прокладывала им путь сквозь пустынную равнину, два грузовичка-пикапа шли рядом, борт об борт. Контейнеры из-под еды были пусты, и дежурные повара, освободившись от своих обязанностей и довольные, отдыхали, свернувшись клубком, пусть даже запах еды, тянувшийся за ними, заставлял светиться зеленым глаза звериного конвоя, беззвучно сопровождавшего их в темноте.
На переднем сидении Ирмиягу сидел, уронив голову на грудь, и старался все-таки не уснуть, что и удавалось ему до поры до времени, хотя и не без труда. Но на заднем сидении, где устроилась его свояченица, о сне не было и речи.
– Как вы ухитряетесь не потерять нужное направление в такую темень? – спросила она, обращаясь к молчаливому шоферу.
– Ориентируюсь по изгибам дороги… ну и по звездам тоже.
Тогда Даниэла подняла взор к небесам, и перед ее глазами возникла картина, невиданная прежде. Там сияли звезды и, похоже, не доведется ей увидеть их больше никогда. Сверху лился чистейший изумрудный поток света… – но где, в каком месте она могла бы узреть нечто подобное ранее? Да и при каких прежних обстоятельствах она могла бы вот так оказаться наедине с природой? Разве что в далеком прошлом, в летнем лагере… или во время военизированных молодежных походов… Да и тогда ее с природой соприкосновение всегда сопровождалось более или менее пустой болтовней. А затем рядом с ней появился Амоц. Она вышла за него совсем молоденькой, едва закончив военную службу. Он буквально преследовал ее своей любовью, и тут же соорудил для них обоих уютное и комфортабельно организованное семейное гнездо.
Сегодня молодой чернокожий антрополог буквально очаровал ее. Давно уже она не чувствовала себя такой привлекательной, заманчивой и желанной. Не исключено, что это объяснялось отсутствием здесь женщин, а кроме того, она была не только иностранкой, но еще и белой. Что, в свою очередь, могло не только усилить, но и просто объяснить притягательность для молодого и полного сил мужчины женщины, на добрых двадцать лет старше него.
