Несмотря на извилистость дороги, запечатлившейся в ее памяти, и невзирая на помощь звезд, суданка не всегда была уверена в правильности их передвижения по монотонно плоской равнине. Сейчас она остановилась, ожидая двух других водителей, желая, похоже, обсудить с ними, насколько верно выбранное ими направление. Вся троица заговорила негромко, соблюдая взаимное уважение. Один из мужчин, наклонившись до земли, стал обнюхивать почву. Его товарищ, наоборот, подняв руки, стал что-то показывать в небе. Ирмиягу выпрямился и зевнул, без интереса вглядываясь в шоферское совещание, в котором он не принимал участия, а потом сказал, обращаясь к свояченице: «Вечно одно и то же. Почему-то именно в этом месте они всегда затевают дебаты о том, куда ехать». А гостья, сидя за спиной хмурого родственника, думала о том, что до сих пор ни разу не коснулась истинной причины своего путешествия. Наоборот: спустя двое суток после начала, она становилась все более безмятежной. Завтра, в Дар-эс-Саламе, она услышит голос мужа, не рассчитывая при этом узнать ничего особенного. Ее спокойствие шло отсюда: ведь она оставила все семейные дела в самых надежных – его – руках.
Ирмиягу оглянулся и снова зевнул, извинившись. Ну да, конечно – они порядком замучили его своими камнями и черепами обезьян. Но, в общем и целом, все эти черные оказались довольно приличным народом.
– Э-э… минуту. Ирми… объясни мне так, чтобы я поняла – они что, не обижаются, когда ты называешь их «черными»?
– С чего бы им обижаться? Они ведь ученые люди. Люди науки. И до последнего миллиметра своей кожи – это они знают точно, как мы с тобой, – они точно такие же. А различаемся мы только тем, что мы с тобой музунгу, а они – нет.
– Что?
– Мы – музунгу. Белокожие люди. Но не просто – белые, а, как бы тебе объяснить попонятнее… ну, скажем – «ободранные». Сначала наша кожа была такой же черной. А потом с нас ее содрали, а под ней оказалась белая. Вот и все.
– С нас… содрали… а под ней… И в этом вся разница?
– Так я слышал от них…
Внезапно бог весть откуда появившийся мотоциклист, возникший из темноты, прервал размышления шоферов, уже превратившиеся в дебаты, и караван, совершив плавный разворот, последовал за ним, пользуясь светом луны, позволявшей более или менее ориентироваться на местности.
Ирмиягу снова погрузился в сон. Похолодало, и Даниэла до конца подняла «молнию» на дождевике сестры. Она крепко обхватила себя обеими руками, и мысли ее устремились к тому, что происходило сейчас в Тель-Авиве. Сумел ли Амоц снова возжечь с внуками ханукальные свечи? Сумел ли уговорить Нофар прийти к нему домой? Снова поднялся ветер, замелькали хижины, сараи и загоны… караван набирал скорость. Слоновий загон был окружен факельным заревом, толпа была немалой. Даниэле вдруг до смерти захотелось вернуться и снова, без свидетелей, одной, посмотреть на это чудо, гигантский глаз. Она тронула Сиджиин Куан за плечо и попросила на пару минут, не больше, остановиться.
Без сопровождения, совершенно не испытывая никакого страха, она быстро прошла сквозь толпу африканцев. Когда она оказалась у входа в загон, владелец слона уже разглядел белую женщину и узнал ее, приняв ее возвращение как знак признательности и уважения и к слону, и к нему самому. Поэтому он даже не заикнулся о плате за вход, но она сама вытащила из сумочки несколько долларов и положила их на стол.
И снова в это позднее время она разглядела печальную мудрость, затаившуюся в этом необыкновенном зрачке. Даниэла спросила себя – останется ли этот гигантский дефект присущей именно этому животному труднообъяснимой и единичной странностью, которая больше не повторится, или неведомыми путями когда-нибудь, в результате эволюции, будет дарована человеческому сообществу…
Открыв дверь, Яари услышал звук воды в ванной. Ну, значит, Нофар все-таки дома, подумал он, и обрадовался, пусть даже мысль о ее новом приятеле заставляла его нервничать.
Да и этот приятель уже здесь. Не любовник, не бойфренд, просто приятель, который не сидел вежливо на стуле в ожидании хозяина квартиры, а свободно прогуливался по гостиной, как если бы находился у себя дома. В отличие от предыдущих кавалеров, он не был юнцом ее возраста, он был небрит, а в висках поблескивало серебро. Это был взрослый человек, приглашенный молодой подружкой по-приятельски зайти к ее родным, чтобы зажечь свечи в квартире ее отца, оставшегося в одиночестве во время праздника Хануки.
