... — А где второй, сбежал? — Да нет, в камере. Отлеживается, — дежурный кивнул в сторону задержанного. — Вот, дружок его угостил напоследок, пришлось врача вызвать. Ну, так что у вас там получилось? Рассказывай. Он подвинул поближе чернильницу. — Значит, Звонцов Петр Алексеевич, так?..
В небольшом помещении штаба народной дружины, где собрались закончившие дежурство пятерки, было так шумно, что Сергей Молоков, командир дружины, не сразу услышал звонок телефона, стоявшего на столе дежурного по штабу.
— Молоков слушает, — он крепче прижал к уху телефонную трубку, — так, понимаю… Они у вас? Да… да, сейчас буду.
Сергей снял с вешалки кепку и уже на пороге обернулся к смотревшим на него в ожидании дружинникам.
Звонили из отделения милиции. Грибанов и Сизова задержали двух преступников. Один из них был вооружен, при задержании оказал сопротивление. Кажется, ранена Сизова. Кто со мной?
До милиции было недалеко. Когда дружинники вошли в комнату, дежурный по отделению только собирался приступить к опросу. Тут же находились Грибанов с Верочкой Сизовой, прижимавшей платок к щеке, на которой красовался большой, начинавший темнеть кровоподтек, и один из задержанных, молодой парень лет двадцати.
— Молоков огляделся, потом повернулся к дежурному.
— А где второй, сбежал?
— Да нет, в камере. Отлеживается, — дежурный кивнул в сторону задержанного. — Вот, дружок его угостил напоследок, пришлось врача вызвать. Ну, так что у вас там получилось? Рассказывай.
Он подвинул поближе чернильницу.
— Значит, Звонцов Петр Алексеевич, так?
Несколько лет назад Петр Звонцов впервые пришел в инструментальный цех. С завистью смотрел он на маленькие станочки мерительной группы, на которых вытачивались особо точные детали. Работали на них токари высокого класса, все в очень чистых черных или серых сатиновых халатах.
А его мастер подвел к громадному станку, покрытому серой, местами облупившейся краской, на котором медленно вращался чуть ли не метровой длины вал. За станком стоял молодой парень, может быть, немного постарше Петра, в засаленном до блеска пиджаке и сбитой на затылок кепке.
— Опять ученика привел? — спросил парень. — Что я в цеху один что ли?
Потом он оценивающе посмотрел на Звонцова и добавил: «Ну, ты не робей, выучим».
Учеба, однако, продолжалась недолго. До присвоения Звонцову разряда оставалось еще больше месяца, когда Раздолин, так звали парня в кепке, неожиданно уехал на целину.
На место Раздолина пришлось поставить Петра, хотя он еще не совсем освоился со своей работой. Две недели Иван Николаевич, мастер цеха, не отходил от его станка и за это время Звонцов научился большему, чем за всю свою работу с Раздолиным. Покраснев от напряжения, растачивал он отверстия, устанавливал и снимал громоздкие детали. Разобрался в несложной комбинации шестерен, научился затачивать резцы и сверла. С одинаково хмурым выражением лица мастер приучал Звонцова читать несложные чертежи, обрабатывать детали по строго заданным размерам.
Получив первый сдельный заработок, Петр дождался Ивана Николаевича у проходной. Увидев его, мастер не удивился.
— Пригласить меня хочешь? Только не пью я, мил- человек, вот оно, какое дело. Ты уж лучше матери чего купи, полушалок там или еще что. А у меня, знаешь, сердце шалит: года-то немаленькие…
Потом уже узнал Звонцов, что хитрил старик. И не мешали ему года выпить при случае, если подбиралась хорошая компания. Но берег мастер свою рабочую честь, хотел, чтобы понял парень, что помогали ему не из корысти, не за угощение.
И Звонцов понял. Его станок всегда был в хорошем состоянии. Добросовестно ухаживал за ним Петр, аккуратно смазывал, при установке тяжелых деталей под- кладывал на станину доску, после работы тщательно протирал станок ветошью. В цехе на него не обижались: он брался за любую работу, старался быстро и чисто ее сделать, не задерживал смежников, никогда не спорил из-за расценок, как бы ни были нужны деньги.
А деньги были нужны, ох, как нужны!
…Отца Звонцов помнил смутно: ему не было и девяти лет, когда мать первый раз повязала голову по-вдовьи темным платком, который с тех пор так и не снимала. Потом мать пошла работать, попросив приглядеть за маленькой Нюркой соседей, а сына отправила в деревню, к деду.
Дед доживал свой век бобылем. Его темная от времени, покосившаяся избенка стояла на отшибе. В колхозе он не работал, копаясь по-стариковски на огороде, и раза три в неделю посылал внука на станцию, где Петька продавал пассажирам проходивших поездов се
мечки, огурцы, яйца, горячую картошку и другую нехитрую дедову продукцию.
Зимой Петя ходил в школу в соседнее село, одевая присланный матерью ватник и оставшиеся от отца валенки, куда дед насовал разного тряпья, чтобы не болтались ноги.
Так и тянулась год за годом жизнь, пока однажды утром Петя не смог добудиться деда. Старик лежал на остывшей печи под лоскутным, не раз заплатанным одеялом, закатив остекляневшие глаза и сжав до синевы худой, мосластый кулак.
Через два дня, вызванная телеграммой, приехала мать. Избу заколотили, и Петр вернулся домой. А через месяц мать созвала семейный совет: надо было пристраивать сына к делу. Посудили, порядили, раза два мать всплакнула, вытирая глаза концами старенького платка, и решили — идти Петру по отцовской линии, на завод.
