— Твою мать! — воскликнул я. — Этого ещё не хватало. Несите в мою комнату!
Я побежал в кабинет, поднял телефон. К счастью, он ещё работал. Достав визитку, я набрал номер Якова.
— Ты говорил, что знаешь врачевателей? — с ходу начал я. — Нужен срочно!
— А, Михаил, — узнал он меня. — Что, совсем всё плохо? Не волнуйся, сейчас вызвоню своего человека. Жди.
Вскоре приехал толстый господин с лысиной и густыми бровями. Это и был врачеватель. Я провёл его в комнату Катрин. Таня умудрилась вытащить осколок из головы дружинницы, и теперь над правым глазом зияла рваная рана. Врачеватель осмотрел её.
— Дела плохи, повреждён мозг, — констатировал он. — Вы же надеюсь, понимаете, что мы не всесильны. А случай это тяжёлый. Девушка сейчас в коме, и я не могу дать никакой гарантии, что она поправится. Головной мозг — штука сложная, не каждый врачеватель возьмётся за такое. Но я сделаю всё, что в моих силах.
Затем я отвёл его к Тане.
— Она — врачеватель, — объяснил я. — Упала в обморок.
— Зачем вы ей доверили лечить такие сложные травмы? — доктор посмотрел зрачки, проверил пульс девушки. — У неё какая степень?
Я пожал плечами:
— Ну как же так вы не знаете? А надо знать! Она очень молода для серьёзной степени. Ей нельзя такими вещами заниматься. Это опасно. Ладно. Ту я забираю в лечебницу, эта девушка пусть остаётся пока здесь. Дыхание и сердцебиение в норме. Если не очнётся через три часа, звоните, — он вручил мне свою визитку.
Катрин забрали, а я остался с Таней, проклиная себя за свою несообразительность. Я знал, какими усилиями порой Тане даётся врачевание, но даже не подумал, что сейчас она может не выдержать. Теперь я остался один. Обе девушки, которых я любил и которые для меня были самыми близкими людьми на всё белом свете, находились на грани жизни и смерти, а все родственники от меня отвернулись.
Целый час я сидел на кровати и смотрел на неподвижное лицо моей любимой, на котором застыло умиротворённое выражение. Я хотел сейчас только одного: чтоб она очнулась. Три часа — за это время Таня должна придти в себя. Меня клонило в сон, но я намеревался высидеть до конца.
Постучался Гаврила, я разрешил войти.
— Пришли люди Птахиных-Свириных, — сообщил он, — тебя требуют в поместье.
Меня не повезли в особняк — доставили в дом артефактора. Сопровождали трое дружинников, один из которых являлся членом семьи (я видел его на ужине). Перед отъездом я переоделся, чтобы выглядеть соответствующим образом, причесался, умылся, а пока везли, успокоился и привёл мысли в порядок. Хоть на душе кошки скреблись, и эмоции распирали так, что хотелось кого-нибудь придушить, следовало начинать думать о том, как решать проблемы, а не усугублять их.
Я прокручивал в голове разные варианты того, что ждёт впереди, даже подумал, что меня могут попытаться устранить физически. Тогда, само собой, придётся драться снова, и снова — с сильным.
Меня привели в гостиную. Ольга Павловна сидела на диване и попивала чай. На лице её не было эмоций: женщина умела их скрывать, когда требовалось.
— Присаживайся, Михаил, — кивнула она на кресло рядом, когда дружинники ушли. В тоне её не чувствовалось ничего, кроме холодной сдержанности.
Я сел.
— Григорий сейчас в больнице, — продолжала Ольга Павловна. — У него сотрясение мозга, обширный ушиб внутренних органов, сломаны позвоночник и несколько рёбер. Как будто его грузовик переехал. Множественные порезы на теле. Даже с такими опытными врачевателями, как у меня, на восстановление потребуется не меньше месяца. Что произошло?
Я спокойно и обстоятельно рассказал обо всех событиях, начиная со звонка Аграфены и заканчивая дракой и тем, что случилось с Катрин. Ольга Павловна внимательно меня слушала.
— Я понимаю ваши чувства, — закончил я, — вы любите своего сына и огорчены произошедшим несчастьем. Но не скажу, что жалею о случившемся. Я поступил так, как поступил бы каждый на моём месте. Я не желал конфликта, и развязал его не я, но когда дошло до драки, ответить было делом чести. Скажу больше: я оказался в худшем положении, чем вы. Ваш сын через месяц поправится, а жизнь моей дружинницы и близкого друга всё ещё под угрозой. Врачи не дают гарантий, что она выживет.
— Поэтому я тебя не виню, — сказала Ольга Павловна.
Я вначале ушам своим не поверил. Мать, у которой сын валяется весь переломанный в больнице, говорит такие слова? Конечно, врачеватели даже мёртвого на ноги поставят, и выздоровление Григория — лишь вопрос времени и нескольких тысяч рублей, что для рода — деньги небольшие, но всё равно такая сдержанность была неестественной и даже, в некоторой степени, подозрительной.
— Мой сын никогда не отличался благоразумием, — продолжила боярыня, — и много натворил того, за что семье приходилось краснеть перед другими. Как ни тяжело мне это признавать, кто-то должен был научить его уму разуму.
— Так значит, конфликт исчерпан?
