— Понимаю, — ответил я, старясь говорить не слишком вызывающе, и в то же время не лебезить, — после сказанных мной слова не удивлён, что вы засомневались во мне, и прошу за это прощение. Вряд ли это может служить оправданием, но я был во власти эмоций после инцидента. А вот в том, что произошло в ресторане, я не нахожу своей вины. Я не сделал ничего противоречащего вашему приказу, а наоборот, исполнил повеление и действовал, отстаивая свою честь и защищая жизнь своих людей. Катрин сейчас в лечебнице. Она в коме. Реакция Григория на мою попытку отвезти Елизавету домой оказалась слишком бурной. Он применил чары первым — и вот результат. Оставить нападение без ответа значило бы поступиться честью.
— И всё же ты возложил на мою голову лишние проблемы и проявил неуважение, — напомнил Дмитрий, — это серьёзный проступок, особенно в твоём положении. Что я должен с тобой делать?
— Разногласия с младшей ветвью улажены, — сказал я, — Ольга Павловна не имеет ко мне претензий. Мы уже общались. Осталось договориться с Воротынскими, и я уверен, что решу этот вопрос тоже.
— И на каких же условиях вы сошлись?
— Ольга Павловна признала мою правоту. Конфликт исчерпан, мы не имеем друг к другу никаких претензий.
— Вот как? Просто признала? Допустим… — произнёс Дмитрий Филиппович, слегка озадаченный таким поворотом. — Но это не отменяет твоего вопиющего поведения. Я думал над тем, стоит ли нам продолжать сотрудничать. На первый раз я готов тебя простить. Но если такое повторится вновь — это не будет так просто забыто. Я могу изгнать тебя по щелчку пальцев и отправить конюшню чистить, если захочу. Надеюсь, ты осознаёшь это?
— Осознаю, — кивнул я.
— Подписанная бумажка ничего не значит. Членом рода нельзя стать росчерком пера. Ты должен доказать свою преданность, доказать, что ты — один из нас. Пока у тебя это не получается, но я готов дать второй шанс.
— Я ценю это, — сказал я. — Так что от меня требуется?
— То же, что и прежде. Ты должен сообщать всё, что слышишь, видишь, думаешь, ставить меня в известность того, что здесь происходит, и естественно, безропотно выполнять любой приказ. Главным образом меня интересуют настроения в младшей ветви. Я должен знать, что они намерены делать. Но отныне произойдут некоторые изменения. Это — Аркадий, — Дмитрий Филиппович указал на мужчину с землистым лицом, что развалился в моём кресле. — Вы будете работать вместе. Все свои действия будешь координировать с ним, а не со мной. Докладывать обо всём тоже будешь ему. Ему же отдашь на хранение свои артефакты. Что с Катрин?
Я рассказал о случившемся и передал слова врачевателя.
— Это прискорбно, — отметил Дмитрий Филиппович. — Потеря верного человека — всегда печаль для рода. Я заберу её в Нижний. Мои врачеватели поопытнее местных шарлатанов. С Воротынскими я тоже проблему улажу — именно за этим я и прилетел. А ты учись работать не только кулаками, но и головой. Больше поблажек не будет.
Дмитрий Филиппович ушёл, а со мной остался Аркадий. Он потребовал обрисовать обстановку в городе, рассказать, что я делал. Особенно подробно расспрашивал про покушения и про то, что я слышал в доме Птахиных-Свириных. Я, понятное дело, не стал ставить его в известность о том, что Ольга Павловна хочет переманить меня, и в свою очередь попытался расспросить, в чём именно подозревается младшая ветвь.
— Пока ни в чём, мы собираем сведения, — ответил Аркадий.
— Если ни в чём не подозревают, то и слежку не устанавливают, — заметил я. — Мне же надо понимать, куда копать.
— Всё, что тебе надо понимать, я сообщу, — жёстко отрезал мой куратор. — Пока делай то, что велел Дмитрий Филиппович.
Четыре оставшихся дружинников отныне тоже находились в подчинении, а я каждую поездку в город теперь должен согласовывать с ним. Объяснялось это необходимостью защищать меня от убийц, но я-то прекрасно понимал, что к чему.
Аркадий ушёл, а я тут же отправился в свою спальню, где по-прежнему неподвижно лежала Таня. Чем дольше она не приходила в себя, тем сильнее я нервничал. А теперь ещё и Катрин должны были увезти, и что-то мне подсказывало, что я её больше не увижу.
Проблема с главной ветвью разрешилась, вот только оказался я фактически под домашним арестом — тоже мало хорошего, особенно если учитывать, что у меня были дела, о которых роду знать вовсе ни к чему.
