— Неплохо, Ярослав, очень неплохо. Расточительно, конечно, но эффектно, — и как Древо умудрялось полностью органично и естественно говорить и простонародными, и вполне интеллигентными словами? Не иначе — опыт.
— Не шевелись, Серый! Замри, пока влаги не наберёшь, сколько требуется. А то кора треснет!
— Это у тебя кора, пень старый! — дед тоже вслух не говорил. То ли отвык, то ли послушал совета и решил поберечься.
— Ещё какой, друже, ещё какой, — и луч, что недавно касался Павлика, протянулся от алтаря к голове Хранителя. Прямо сквозь мою руку. А я почувствовал облегчение и благодарность. И, кажется, оттенок досады Древа на самого себя за то, что его эгоизм едва не загнал в могилу единственного друга. Но тут луч дрогнул и погас.
— Держи его, Яр! Не рассчитал силу, старый дурень, говорил же — не двигайся! — грохнуло в голове. И заплакал Павлик.
Сергий то ли хотел пошевелиться, то ли повернуть голову. Но небольшое усилие для истощённого иссушенного тела оказалось неподъёмным, невыносимо тяжёлым. И сердце в груди встало, не успев сделать и десятка редких ударов.
В моменты крайнего напряжения кто-то плачет. Кто-то воет или рычит. Я на одной из «шабашек» встречал уникума, который насвистывал. Как сейчас помню: тянет на верёвке бревно на десятый или двенадцатый венец, и выводит какую-то напрочь фальшивую мелодию. При том, что в одном углу рта у него дымится «Беломорина», а в другом зажаты три гвоздя на семьдесят пять. Стальной мужик был, чудо-богатырь. Дядей Толей звали… Так вот я в подобных случаях начинал шипеть. Это, наравне с фамилией, определило в старших классах кличку, под которой меня знали дворовые и деревенские пацаны.
Я увидел наполненные ужасом глаза сестры. Заходящегося в крике Павлика. Почуял нарастающую тревогу древнего разума вокруг. И разозлился так, как, пожалуй, никогда до этого. Проехать чёрт знает сколько, встретить хороших людей, найти семью и смысл жизни — чтобы потерять⁈ Ну уж нет!
— С-с-стоятьс-с-с-сь! — вырвалось у меня изо рта. И я не поручился бы за то, что последний звук означал именно «Сергий».
Волосы поднялись дыбом по всему телу. Сверху по коже побежали табунами мурашки. Внутри словно закружился вихрь слабых электрических разрядов, что стягивались со всего тела, собираясь под рёбрами во что-то, напоминавшее нераскрывшуюся коробочку каштана — пока он ещё не заблестел лаковым шоколадным блеском, а лежал внутри, топорщась во все стороны тонкими неровными иголочками. Я видел и то, как искра в обрамлении рассеянного света, как туманность или галактика, изо всех сил тянулась к лежащему на полу остову, покинутому дому. И никак не могла зацепиться.
В груди уже жгло. Игольчатый шар будто кружился, сдирая ткань с рёбер изнутри. Наливаясь нестерпимо ярким белым светом. Я изо всей силы хлопнул ладонями. Звук, раздавшийся при этом, едва не раскидал амбар по досочкам. Завоняло палёным и что-то брызнуло — не посмотрел. Резко приставил руки на те же места, откуда отдёрнул перед хлопком. И почувствовал, как затрещали кости от плеч до кистей. А разрывавшая изнутри грудь шаровая молния хлынула в два потока к Хранителю. Втянулась в него без остатка. Над плетёным куполом корзиня, ниже и дальше моей ладони, там, где заканчивалась грудина, поднялся столбик света диаметром не шире гранёного стакана. Вершина его раскрылась, подобно белой кувшинке. Или солнечному колесу, что поднимало ввысь острые вершины своих секторов-лепестков. И точно на центр, в самую сердцевину невиданного цветка опустилась и будто втянулась внутрь туманность с горящей искоркой внутри. Моргнула и исчезла, уйдя в грудь Хранителя. В которой снова забилось под моей рукой сердце.
В какой-то книге давно прочитал фразу: «звенящая пустота Эфира, в котором разом пропали потоки всех энергий». Вокруг что-то такое и происходило, судя по всему.
— А-а-а-ать… — восторженно-восхищённо протянул племянник.
— Да не то слово, Павлуш… Чтоб на вторые сутки — да такими объёмами оперировать, да с такой скоростью, — поддержал его мысль Ося. Но тут же вскинулся, — А ты откуда такие слова знаешь⁈
А на лице старика, под моей правой ладонью, открылись веки. В глазах, казавшихся слишком большими даже для его крупной головы из-за сильных очков, догорал, будто успокаиваясь и остывая, яркий белый свет, словно от молний, бивших оттуда. И чувствовалось громадное, неизмеримое облегчение. И благодарность.
— Дедя! Ось! Дядя — а-а-ать! — снова напомнил о себе Павлик.
— И не говори, внучок. Ещё какой, — эту фразу Сергия было слышно ясно и отчётливо, значительно лучше, чем все предыдущие. Хранитель вернулся.
