— А всё одно не обойтись без крови-то, Серый. Дожжёшь его заёмную Ярь — и опять погаснешь. Он же не станет, как фельдшер, за тобой всю дорогу таскаться? А твоя кровь пока сама себя греть не может, выстыла уж больно, — вернулся к делу Ося. И я был рад этому, потому что второй раз подряд возникавший вопрос о том, откуда у Павлика такие лингвистические познания, не по годам богатые лексикой, начинал напрягать. А когда Древо начинало общаться так по-простому, по-народному, как в старых книгах и фильмах — наоборот как-то легче делалось.
— Дедя, на! — Павлик тянул обе руки к старику, что лежал не шевелясь. Но с открытыми глазами, оказавшимися серыми, когда погас внутренний свет, он выглядел почти не страшным. Только очень худым и болезненным.
— Яр про какой-то нож думал. А можно иголочкой? — Алиса звучала нерешительно, словно боясь вступать в непривычную пока мысленную беседу.
— Чем угодно, внучка. Не пугайся, никакого вреда ни тебе, ни сыну не будет. Трёх капель от каждого вполне достаточно. Сам не рад, да вон вишь как оно вышло-то… — Древо звучало искренне переживающим и старающимся подбодрить одновременно.
Алиса, осторожно поставив Павлика на пол, потянулась к левой штанине джинсов. Чуть повозившись, вытянула, видимо, из нижнего шва булавку. В полутьме видно было не очень хорошо, но мне показалось, что форма у той была какая-то необычная.
— Ишь ты! Никак от матери досталась? — с интересом, кажется, спросил Хранитель.
— Да. Мама дала. Велела носить, не снимая, — кивнула сестра. Да, мысленный разговор, сопровождаемый привычными жестами, выглядел очень оригинально: все переводят глаза друг на друга, иногда кивая или качая головами. Дурдом.
— Знакомая вещица. Очень давно, до войны ещё, одной из бабушек твоих подарил. Не поверишь — булатная, в Литовском княжестве кована. Были умельцы тогда. Жаль, перевелись все, — он, казалось, вздохнул с тоской. А я подумал — как только смог вообще разглядеть такую мелочь, булавку?
— Так я твоими глазами смотрю, Яр. Мы же все здесь сейчас, как одно целое. А с тобой, после того, как ты столько Яри мне отдал — тем более, — сильно понятнее сразу не стало. Но я попробовал и даже вздрогнул: получилось будто «переключать камеры». Одна смотрела в потолок и видела на его фоне мою собственную обалдевшую физиономию. Вторая наблюдала со стороны за мной, так и держащим руки на фигуре деда, затянутой в прутья. Третья, дрожащая и шатающаяся, рывками, будто зумом приближала этажерку в середине амбара. Это Павлик шагал к Осе.
— Прутик наверху не трогай! — строго сказал я. Новые возможности увлекали и завораживали. Оказывается, можно выбрать собеседника, адресовать мысль именно ему. А то до этого я только опцию «конференц-колл» использовал.
— Не будет он. Не дурнее паровоза, чай, — буркнул внутри головы Ося. Так, значит, к персональным звонкам тоже есть какой-то админский доступ, видимо. На коммутаторе, как водится, сидит самый информированный.
— Ты доиграешься, Яр, когда-нибудь! Сроду никто мне столько раз подряд не хамил из двуногих! И из ума я выжил, и пень я старый, и это словно ещё новое, как его, беса… Маломобильный, вот! Сам ты кумутатор! Серый, что это хоть за беда такая? — Ося не злился, как в прошлый раз, когда чуть не превратил мне мозги в плавленый сырок. Просто сообщал, что по-прежнему всё слышит, помнит и интересуется новым.
— Про паутину информационную, помнишь, беседовали? Вот если у неё в самой серёдке паук сидит и все ниточки в лапах держит — он-то как раз коммутатор и есть, — образно, хотя, наверное, не вполне технически верно объяснил термин Хранитель.
— Да? Ну это не обидно тогда. Почётно даже как-то. Но ты, Яр, приучайся сперва думать, а потом говорить, — нравоучительно сообщило Древо. Как, интересно, сперва думать, если оно мысли читает? Подсознанием?
— Научишься, какие твои годы. Серый вон тоже сперва лепил чего ни попадя. Но потом поднатаскался немного. Лет через полста всего. — Ну да, с его-то возрастом полсотни лет — как с неба капелька: что есть, что нет.
— Про капельки, да! С вами, человечками, всё шиворот-навыворот. Не по порядку, то есть. Сперва надо было кровь, потом Ярь, но уж ладно, что сделано — то сделано. Алиса, возьми банку, что брат твой, балбес, под лавкой забыл. Кольни палец, да капни. Павлик, иди к маме, будем меняться — ты мне три красненьких, а я тебе — разноцветных.
Я вдруг понял, кого мне напоминал Ося. В старом мультфильме про домовёнка Кузю был древний леший. Который плохо слышал, не любил всего современного, и чуть что — бубнил гулко: «Непоря-а-адок!». Да, несколько поколений детей воспитывалось на историях о потусторонних сущностях, родом из тёмного прошлого народного фольклора, часть из которых была глубоко консервативно и реакционно настроена. А ещё подумал о том, что в плане старого пня, выжившего из ума, после фразы про «меняться красными на разноцветные» я вряд ли сильно ошибся. И что лучше бы Ося этого не слышал.
Он и не услышал. Ну, или сделал вид.
