— Давай тогда уж и мне. Того, с клопами, — кивнул Сергий. Наша молчаливая беседа одними жестами наверняка бы привлекла лишнее внимание в пустом зале ресторана. Но выдуманная репутация выжившего из ума селекционера развязывала руки.
— А мне вина белого сухого бокал. С водой только развести, три к двум, Серый, помнишь? — подключился Ося. Два пьющих старика-разбойника с трудной судьбой и долгой, невероятно долгой историей. Тревожная компания на вечер, конечно. Но у кого мне ещё учиться, как не у них?
— Слыхал, Аспид? Белого, лёгкого, кисленького. Лучше испанского, конечно, — вновь кивнул дед, заслужив ещё один сочувственный взгляд подошедшего официанта.
— Что-нибудь выбрали? — приветливо сказал он, глядя на всякий случай на меня.
— Да. Будьте добры бутылку «Ахтамара», сырную и фруктовую тарелки и бокал белого сухого. Испанское есть? — чуть рассеянно продиктовал я, оставаясь под властью истории великого селекционера. И продолжая краем уха, или, точнее, частью мозга слушать беседу предвечного Древа с его Хранителем.
— Из испанских сейчас только портвейн, — с лёгким сожалением доложил парень, которого, как гласила табличка на груди, звали Иваном. — Могу рекомендовать итальянское, очень приличное.
Я посмотрел, как дед благосклонно прикрыл глаза, и согласился на итальянское, не забыв и про воду.
Иван обернулся почти мгновенно. Да, с тем безымянным сердягой в кофейне, конечно, ничего общего — Небо и Земля, как говорится. Установив на столе тарелки и прочую посуду, он буквально растаял в воздухе. Мгновенно нарисовавшись возле барной стойки, где они, судя по всему, с барменом обсуждали брянских дикарей, что поливали какую-то растительность в банке разбавленным почти до прозрачности самым дорогим в меню итальянским вином.
— Ну, за помин души раба Божьего Ивана, светлая ему память, — Хранитель поднял пузатый бокал и влил в себя тёмный напиток, тут же подхватив с блюда пару виноградин.
— Не обманули мальчика, и впрямь Италия, — мысли Осины звучали с некоторым удивлением. — Надо же, где бы ещё встретиться?
— С кем? — уточнил я на всякий случай.
— Ты не поймёшь, наверное, как это бывает — ты знаком с кем-то, но вы никогда не виделись. Но кажется, что очень близки по духу, по сути своей, — неожиданно торжественно начал Ося. Захмелел, что ли? Сколько там надо-то трём побегам в банке.
— Почему не пойму? Запросто пойму, — удивился я. — Мы ж — дети глобализации и прогресса. Я в школе пока учился, на сайте одном с ребятами познакомился. Один из Питера, второй из Цюриха. И две девушки, одна с Тюмени, вторая с Новосиба. Вторая, правда, бабушкой оказалась, но не суть. Отлично общались, с полуслова друг друга понимали.
— Что-то похожее, наверное. Мы получаем информацию с водой. Частью — корневой системой, частью — внешними каналами, ты сам видел. Кровь — та же вода, только более насыщенная, в ней можно несоизмеримые объёмы передать. Когда Странников было больше — мы тоже, как ты говоришь, знакомились друг с другом, вестями обменивались, — Древо явно разговорилось не на шутку. Наверное, волнение отпускало его. Хотя — кто знает?
— Вот и с Елью так подружились… Она в Трентино росла… Растёт, наверное, ещё. Только уже не она…
Мы с дедом глядели на банку не отрываясь. Не знаю, был ли Сергий в курсе этой истории, они, как-никак, с Древом знали друг друга больше и лучше остальных. Но, судя по его озадаченному лицу, итальянская Ель была в новинку и для него.
— Валь-ди-Фьемме у подножья Альпийских гор. Изумрудные луга, заповедные леса. Она росла в одном из таких. Песни ветра в её ветвях приходил слушать сам Николо Амати. И учеников своих приводил потом…
Я беспомощно перевёл взгляд на Сергия.
— Скрипичных дел мастер великий, виртуоз. У него учились Гварнери, Штайнер и Страдивари. Про Страдивари-то хоть слыхал? — пояснил он мне снисходительно по «прямой связи», чтобы не мешать Древу предаваться воспоминаниям.
Я с новым, значительно бо́льшим вниманием посмотрел на бокал вина. Который принёс нам Ваня в Твери, в ресторане отеля «Пушкин». Да, такого «Визита к Минотавру» тут ждать было неоткуда, но вот поди ж ты.
— Это она научила Амати понимать и чувствовать структуру дерева. Потому и пели его скрипки совершенно по-своему. Каждая по-своему. Плесни-ка, Серый, ещё, раз уж пошёл такой разговор.
Хранитель бережно развёл ещё и осторожно, по вилочке, влил в банку. Мы ждали продолжения истории, и на крутивших пальцами у виска местных нам было совершенно наплевать.
Осина рассказал и о Ели, и об Оливе, и о Каштане с озера Гарда. Про последнего добавлял Сергий — он видел величественное дерево живым, ещё до первой мировой. Которую Каштан не пережил. И я даже не старался представить, сколько же всего помнили и знали эти существа. И поговорка про «пень бесчувственный» теперь воспринималась совершенно по-другому. Если остро переживать гибель каждого друга — долго не протянуть. Но чтобы так, как Осина, достоверно и ярко всё помнить, и не сойти с ума — это нужно, конечно, сверхъестественной сущностью быть. Как Древо.
