Хотя я, признаться, ожидал худшего, вспоминая, с каким отвратным звуком хрустели, отрываясь от мяса, ломавшиеся ногти. Как уж вышло — не знаю, но все остались на своих местах, а левую ладонь, из которой я вытянул острый осколок, Лина залила перекисью и замотала бинтом. Я было удивился навыкам, но вспомнил, что она в деревне у бабушки каждое лето проводила — там и не такому научишься. Я, к примеру, в своей отлично научился вправлять выбитые пальцы и накладывать шины на закрытые переломы. А уж бинтовать-то — это вообще за милую душу.
Перед нашей красочной компанией остановился с присущим бренду фирменным свистом ржавый до ужаса УАЗик. Сейчас такие по-модному называли громким импортным словом «Хантер», но по факту и сути — обычный 469-ый «козёл», в остатках столь милого каждому военному сердцу тёмно-зелёного защитного цвета. Из него выбрался, охнув, старичок лет семидесяти. Кремень, старая школа. Я, пожалуй, и сейчас на этой повозке ездить бы не рисковал.
— Помощь нужна, молодёжь? — он, прихрамывая, обошёл транспорт сзади и близоруко прищурился на нас.
— Спасибо, отец, нормально всё. Передохнуть вот сели. Места у вас тут красивые, воздух приятный, — отозвался я, глядя краем глаза, как Хранитель обнял двумя руками драгоценную банку.
— Это да, места знатные! А сами издалека? — старичок явно был не прочь побеседовать и никуда не спешил. Годов так с восьмидесятых, пожалуй.
— С Подмосковья мы. К деду под Брянск катались, вот с ним и возвращаемся, — продолжал я вежливую беседу.
Седой как лунь водитель УАЗа только сейчас, кажется, заметил Сергия. И внезапно вытянулся по струнке. Я запереживал было — а ну как его инсульт хватил?
— Батя? — выдохнул он, схватившись правой рукой за сердце.
— Говорил я про отца нации? Вот вам, пожалуйста, — хмыкнул Ося Речью.
— Болтун, — так же пробурчал в ответ Хранитель, внимательно разглядывая старичка.
— Петро, ты, что ли? — произнёс он уже вслух.
— Я, Сергей, я! Ох, довёл Бог встренуться на старости-то лет! Какими судьбами? Коли нет спешки — в гости заворачивай, тут я, в Хлепне́, где и был, — помирать дедок, видимо, раздумал: частил, как пулемёт.
— То однополчанин мой, Петя, — представил его нам полный загадок лесник. — А это вот родня моя, Петро: внук Ярослав, Алиса внучка, Павлушка-правнук и Лина, подружка внучкина.
— Вот так встреча, Матерь Божья-то! Не чаял уж хоть кого из наших увидеть! Да как под руку толкнул кто — скатайся, Петро, к куму-то в Печоры. А мы ж с ним третьего дня только виделись, в храме, на службе. Ну, думаю, поеду, раз такое дело, — однополчанин продолжал тараторить, дребезжа, как тачка с пустой посудой. Или сорока над полем.
— Всё тот же Петька-балабол, — усмехнулся Сергий, — под обстрелом, бывало, как заведёт свои байки с перепугу — не поймёшь, с чего хуже: то ли с мин, что немец сыплет, то ли с трепача этого!
— Да я ж на радостях, Батя! Дед-то ваш героический меня, помню, своими руками из-под земли из воронки вынул да в палатку к доктору оттащил на плече. Ты, смотрю, и сам всё тот же — ломом не перешибить! — да, в части скорострельности новый знакомец был исключительным человеком.
— Хорош молотить-то, Петька! — поднял ладонь Хранитель, и старичок замер, едва только каблуками не щёлкнув. — Яр, заскочим в гости? На пару часов. Уважить бы, а?
Пропасть мне пропадом! Дед, звавший князя, воеводу Боброка, Митяйкой, спрашивал у меня разрешения!
— Грех не уважить, деда, — подключился обратно я. — Святое дело, друга встретил. Давай, дед Петя, показывай, куда ехать — мы следом.
В машину заскочили, будто дождь с минуты на минуту собирался — мигом. Я едва вспомнил, что отряхнуться бы после сидения на обочине не помешало. И то только после того, как Энджи пару раз хлопнула меня по заднице, сбивая пыль и песок.
Реликт Ульяновского автопрома вывернул влево передние колёса и развернулся прямо тут, наплевав, как местный, на двойную сплошную разметку. Но выждав, пока до следующей встречной не окажется достаточно места, чтобы и нам за ним успеть — машины неожиданно поехали гуще. Наш шведский линкор встал в кильватер скрипучей и свистящей таратайке и проследовал за ней. За мостом через Вазузу мы свернули направо, проехав по пыльной деревенской дорожке — две желтовато-белых колеи на короткой жесткой зелёной травке — до дома, перед которым УАЗ встал, свистнув залихватски, с какой-то даже гордостью. Домов и изб по этой улочке было десятка два.
— А что, дед, «чёрные» в деревне есть? — спросил я у Хранителя вслух, с интонацией какого-то старого кино. Там, в оригинале, были белые. Или красные, уже не помню.
— Навряд ли, — отозвался тот в тон, глядя по сторонам, — места тут глухие. С тех пор, как война прошла, ничего, вроде как, и не поменялось. Домов только богатых понатыкали буржуи какие-то.
Да, некоторые из построек, особенно ближе к концу улицы, где виднелась приземистая церквушка, наводили на настойчивые мысли о классовом неравенстве.
— Тебе бы торбу какую завести, — предложил я, — а то ты с этой банкой наперевес на дурачка деревенского похож.
