— Тебе торбу хоть на башку надень — дурака не спрячешь, — не остался он в долгу, под хихиканье девчонок.
— Оба вы — дурни, старый да молодой, — неожиданно сообщил Ося. Почему-то грустно, как мне показалось.
Изба деда Пети, как он велел себя называть, была по правой стороне дороги, в ряду таких же, от церкви шестая. Почему-то справа были именно обычные деревенские дома, с палисадниками и дворами позади. А слева толпились и даже как-то нависали над улицей двух- и трёхэтажные хоромы совершенно разных стилей. Особенно запомнился домина, наверху которого было что-то вроде пентхауса или оранжереи — типа здоровенной застеклённой полностью беседки площадью квадратов двести. Чем и как они там, интересно, зимой отапливали этот аквариум?
Дом, куда нас пригласил хозяин, был выкрашен яркой светло-зелёной краской, с нарядными белыми наличниками вокруг каждого из трёх окон, что выходили на улицу, и даже вокруг чердачного наверху. Шифер крыши местами устилал мох. Возле дома росла большая старая яблоня. Точь-в-точь такая же, какую срубили в этом году новые хозяева нашего старого дома в Вороново. И яблок на ней, нарядных, в крупную красную крапину, было видимо-невидимо. И дух от них, нагретых поднявшимся почти в зенит Солнцем, шёл головокружительный. Павлик тут же затребовал себе одно. Или два — не было понятно. Дед Петя придирчиво выбрал самое спелое, подышал на него и обтёр о фланелевую рубашку. Алиса вежливо поблагодарила, взяла яблоко и контрольно вытерла своей футболкой. Ну, теперь микробам точно ходу не было. Павлик вгрызся в «боровинку», урча, как камышовый кот.
В доме было чисто, но явно не хватало женской руки. Хозяин сунулся было в кухню, гремя ящиками и посудой. Девчата как-то незримо-ловко оттёрли его обратно, хотя деревенскими статями похвастаться не могла ни одна из них. Пара каких-то уточняющих фраз, вроде: «что можно брать?» и «да всё, что увидишь, то и бери, внучка!» — и дед уже сидел напротив фронтового товарища, вспоминая какие-то одним им известные события и имена. Если я хоть что-то понимал — фронтовикам сейчас должно быть под сотню или около того. В плане Сергия вопросов не возникало, а вот Петро на сто лет не тянул никак.
Алиса с Линой выставили на стол, накрытый хрустящей, чуть желтоватой скатертью, миски с салатами, хлебницу и продолговатый хрустальный кораблик селёдочницы, где из-под колечек белого репчатого лука выглядывали лоснящиеся ломтики.
— Деда, картошка на плитке, минут двадцать — и принесу, — «доложила» сестрёнка, заслужив благодарный кивок с прикрытыми глазами. Вот это рекорды — я едва нашёл место, где присесть за столом, а они за это время уже вон чего изваяли.
Петро поднялся, дохромал до резного, старинного вида, буфета, и извлёк из нижнего высокого ящика натуральную «четверть» самогона — трёхлитровую бутылку, заботливо заткнутую свёрнутой газеткой. Удивляло всё — и ёмкость, и непривычная «пробка». Хотя, отсюда, с этой избы, не поймёшь, что ближе — Тверь, Москва или пятидесятые годы. Следом из буфета появилась банка варенья, которую тут же утащила на кухню Лина, вернувшись уже с графином красновато-розового напитка, который знали и любили все деревенские дети. Вода с вареньем была гораздо вкуснее, чем всякие газировки. А с вишнёвым, да на вишнёвых же листочках — в особенности.
Старики вмазали по полстакана не сказать чтоб кристально прозрачной жидкости, выдохнув над столом чем-то неявно ржаным, спиртным и явно сивушным. Подняли по крошечному, едва заметному в их похожих натруженных ладонях, куску чёрного хлеба и синхронно глубоко вдохнули. Судя по их глазам, чуть подёрнувшимся туманом, оба уже были не здесь.
Поминали каких-то незнакомых людей, многих, очень многих. Поимённо. Кто-то со сто срок восьмой, кто-то — со сто пятидесятой. Ориентируясь на мелочи и случайные обмолвки, я догадался, что речь шла про стрелковые бригады. Добрым словом помянули комбрига Илью Михалыча. Восхищались каким-то Кешкой, младлеем, с которыми захватывали поздней осенью, да считай зимой, церковь, на месте которой сейчас стояла та, что мы видели. До неё была здоровущая, по словам стариков, каменная, трёхпрестольная, что бы это ни означало. Но они называли храм другими словами, никакого отношения к православию не имеющим. Трое суток пытались занять Хлепень. В ночном штурме той цитадели, в которую фашисты превратили церковь, Петра и ранило, и контузило, и наверняка убило бы, если б не командир, Сергей. Хранитель в основном молчал, и мысли у него вряд ли были приятными и благостными.
— Батя! Чего вспомнил-то! Тут, годов несколько тому, концерт давали по радио, там парень один такую песню спел… Ух, какую! Я сейчас найду, заведу, — Петро захмелел быстро, как бывает у энергичных тощих стариков. Он доковылял до стоявшего в углу под белой салфеткой здоровенного приёмника — такие, кажется, раньше звали радиолами, но уверен я не был. Прямо на крышке которого стоял однокассетный магнитофон. Он, по сравнению с проигрывателем, выглядел бы, конечно, значительно современнее. Если бы не три кольца изоленты поверх.
