Ужас. Непередаваемый, невозможный ужас, парализующий волю. Отвращение. Мерзкое ощущение, как по твоей плоти внутри елозит что-то злобное и чуждое, наслаждаясь каждым движением. Стыд за то, что происходит. И бессилие хоть что-то изменить. Это непосильные чувства даже для Древ — почти каждое из них не выдерживало прививок, теряя себя. У человечков это называлось «сходить с ума». Они вообще почти всё называли и определяли очень примитивно. Потерявшее себя Древо, ставшее кормушкой и инкубатором для чёрного ростка, выбрасывало столько эмоций и сил, что двуногим и не снилось. От островка с изнасилованной Ольхой уходили два десятка второранговых. Что заходили на остров по трупам её детей кто пятым, что четвёртым. И достигший первого ранга вожак. В котором от человека остались только внешние очертания.
Открыв глаза, я понял, что план, с заботой и вниманием, со знанием дела и учётом всех факторов, включая неизвестные мне, так тщательно продуманный стариками-разбойниками во главе с Белым, полетел к чертям. После того, что поведала мне Ольха, я не мог просто сжечь её вместе с паразитом. Перед глазами стояло не великое доброе Древо, надёжа и почти ровесник Земли. Там была сжавшаяся в комочек маленькая девочка, никогда и никому не желавшая и не делавшая зла. Запрещавшая поступать так окружавшим её двуногим. Верившая в добро по той простой причине, что сама была им. И получившая чёрную прививку, лишившую её воли, чести и будущего, укравшую память и разум на долгие столетия. Убившую за это время почти всё светлое в памяти человечков на дни пути вокруг. И они забыли сами и заповедали потомкам дорогу на Белый остров у истоков Яренги.
Разболтав зубами узел на тыльной стороне запястья, я стянул повязку. Глубокая борозда почти затянулась — про регенерацию деды́ не обманули. Сжал кулак крепче, заставив лопнуть тонкую розовую кожицу, едва покрывшую рану. И протянул, подойдя, ладонь к дрожавшему прутику.
— Пойдём со мной, Ольха. Я отвезу тебя к друзьям.
— Мы оба погибнем, человечек. Спасайся, пока есть время, а его совсем мало. Он вот-вот проведает тебя, и тогда — смерть, — она гнала меня прочь. Снова спасая двуногих дурачков. Снова веря в добро. После всего неизмеримого зла, что выпало на её долю.
— Я не уйду без тебя. Или горим вместе — или залезай. Вы это умеете, я видел, — в лесу за ручьём истошно закаркали вороны. Мне было плевать на них. Я пытался заставить предвечную сущность сделать то, что хотел я, против её воли.
От места, где к тонкой веточке крепился ажурный тёмно-зелёный листочек, потянулся еле заметный глазу росток, чуть толще волоса. Я поднёс руку — и он втянулся в красную борозду на левой ладони. Разрывавшую надвое линии жизни и судьбы.
— Или горим вместе, — будто эхом отозвался внутри голос Ольхи. — Если сможешь — возьми моё тело.
Речь её звучала более внятно, чем несколько минут назад. Или секунд. Или часов — за временем не следил вовсе. И, кажется, в ней чувствовалась безысходность. И жалость. Ко мне. Она жалела не себя — меня! И от этого рассерженный ёж Яри внутри превратился в стаю осатаневших дикобразов. Белые иглы словно сдирали остатки мяса с рёбер внутри. Легкие, наверное, давно сгорели, и дышал я или нет — как-то не задумывался.
В несколько движений вырубил лопаткой ком земли с дрожавшим от каждого удара стволиком Ольхи. Получилось с два моих кулака примерно. За неимением тары, оттянул ворот футболки и осторожно, как смог, погрузил землю с ростком внутрь. Если повезёт — листья отрастут новые. А если нет — уже не важно.
— Яр, беги! — звякнуло в голове, когда я выпрямился над ямкой, откуда только что забрал Древо. Чувствуя кожей, внутренней её поверхностью, как что-то движется от левой ладони вверх, разветвляясь и пробивая путь к ногам и правой руке.
Что-то мелькнуло, едва различимо для глаз. По правой щеке и уху скользнули какие-то не то нити, не то волосы. И в ямку над ключицей, между шеей и плечом, будто кто-то вбил раскалённый гвоздь.
Это было хуже, чем тогда, на Ведьмином озере. Гораздо хуже.
Боль рванула так, что я рухнул, как подрубленный, едва успев дёрнуть головой назад, чтобы не завалиться на прижатую к животу Ольху. Хотя, назвать это чувство болью — всё равно что Эверест — болотной кочкой или Мировой океан — паршивой лужицей. Слов таких в нашем языке не было, как и понятий в нашем мире. Я одновременно горел дотла и окоченевал от лютой стужи, разъедаемый солью и кислотой. Все рецепторы, тактильные, зрительные и вкусовые, посылали в мозг сигналы, которые он не мог интерпретировать иначе, чем невыносимые, не измеримые ничем страдания. В ушах, будто на фоне издевательски-торжествующего инфернального хохота, звучало:
— Безумец! Ты решил отнять добычу в Чёрного Древа? Теперь ты станешь служить нам вечно! И му́ки твои не прекратятся никогда, мерзкая мелкая двуногая тварь!
— Яр, не умирай! Держись! — валяясь на спине, воя, извиваясь и одновременно дрожа от лютой боли, я с удивлением различил, кажется, голоса Белого, Оси и Дуба. Как это могло быть⁈
