— Ты и вправду знаешь моих родных? — Речь Ольхи звучала с изумлением и восторгом. Кажется, она начинала мне верить. Только вот толку в этом не было уже никакого. Я не чувствовал правой руки, и вся та сторона, от уха до колена, онемела и странно пульсировала, будто планируя оторваться от меня и отползти подальше. Непередаваемо неприятное чувство.
— Ярью, чудила! Бей Ярью! — это, вроде бы, забесновались в моей голове старики-разбойники, Раж с епископом. Этих-то каким ветром надуло?
— Бей Ярью, Аспид! Нет времени тупить! — это, кажется, сообщили все и каждый, кого я хоть раз слышал в жизни. Кроме мерзкого чёрного ростка, что, видимо, был занят расчленением дурачка-Странника, поэтому в беседу не лез. Зато во все органы и ткани, кости, связки и мышцы — лез. Очень больно и очень настойчиво. Эдак он и вправду пополам меня порвёт…
— Дядя Аспид! Бей! За нас с Линой бей! — и снова в себя меня привёл Павлик. Чудо-ребёнок включал мозги взрослому мне с завидным постоянством.
И я ударил.
Кажется, в прошлый раз Ося сказал: «Ого, как полыхнуло!». Или Раж ахнул: «чуть всю Землю наизнанку не вывернул». На этот раз комментариев не было. Возможно, из-за того, что уши у меня заложило будто бы и снаружи, и изнутри.
Волна, а точнее волны Яри, прокатившиеся по телу от стаи дикобразов, что скакали внутри как стадо кенгуру, словно насытили Ольху, и парализовали чёрного. Я чувствовал, лёжа во мху, как во мне копошились ростки, выстраивая внутри тела какую-то другую, новую систему, в параллель к имевшимся опорно-двигательной, нервной, кровеносной и прочим, какие они там вообще бывают. Это ощущение описать невозможно. Но мать сыру Землю, кажется, я стал слышать ещё лучше. И понимать. В части того, как это неприятно и отвлекает, когда мелкие существа забираются под кожу и начинают там что-то копать, строить и добывать. Из меня добывать можно было, наверное, только Ярь. Зато в промышленных масштабах.
— Я пробую запереть его, Яр, но он сильнее нас обоих. Хорошо, что в тебе оказалось так много силы. Я успею выстроить каналы, они помогут передавать и выпускать её быстрее и не так опасно для твоего тела, — Ольха будто давала промежуточный доклад. Непрошенный, но необыкновенно воодушевляющий. Кроме слов «сильнее нас обоих».
— Собери побольше силы и направь прямо в ствол, в этот нарост. Попробуем запереть его!
Два раза просить меня не нужно было. Я был давно готов чёрную тварь парализовать, а потом на куски разорвать. А после даже обсудить с Ольхой некоторые постулаты толстовства и особенности непротивления злу насилием в современных реалиях. Поэтому с радостью выпустил дикобразов, прижав руки к бывшей ольхе. А теперь — саркофагу, внутри которого бесновался чёрный. Тот же самый, что, кажется, замер в правой половине моего туловища.
Полыхнуло сильнее. Значительно сильнее. Меня от шершавой тёмной коры откинуло так, будто слон лягнул. Стадо слонов. Из удачного было только то, что, скользя спиной по островку, я через пару метров нагрёб приличную подушку из мха под головой. И то, что до шелестящих чуть дальше острых лент рогоза не доехал. Потом, когда вернулось зрение, выяснилось, что удача на этом не закончилась.
Колоду-гроб, в которую превратился ствол Древа, когда оно сбежало ко мне за пазуху, развалило пополам, вдоль, от самого корня. Левая часть, поуже, на которой осталось больше ветвей, рухнула на землю. Правая пока держалась вертикально, но, кажется, без всякой уверенности и надежды. Я видел, как поднимались корни, будто вырываясь вместе с частью устланной мхом площадки у подножия. Которую я изрыл ямами, как последний сурок. Светлая древесина ствола на глазах наливалась красно-бурым по всей длине. Кроме пугающей черноты, что зияла на месте сердцевины. Чёрный будто выжег её давным-давно. Древо стояло без стержня, без основы. И стояло бы ещё Бог знает сколько, не притащи сюда меня.
— Поднимайся, Яр! Он ещё может очнуться. Нам надо бежать, — вернул к жизни окончательно «голос» Ольхи. Грустный, кажется. В фильмах, что я видел, бывало, что неприкаянные души смотрели на собственные похороны: как друзья и близкие, рыдая, опускали в землю или ставили на полку их тела или прах. С той же примерно грустью. А буквально этой ночью я испытал то же самое во сне. Отвратительно, надо сказать.
Ноги и руки расползались во все стороны, будто я напялил две пары коньков на все конечности и решил переползти укрытое голым льдом озеро на четырёх костях. Чувствовать это на твёрдой земле, покрытой мягким мхом, было необычно. И тревожно. Но некогда.
Наплевав на жалобный вой вестибулярного аппарата, я рванул с низкого старта, как только стало чуть меньше шатать. И, оттолкнувшись от этого берега, перелетел на противоположный, рухнув плашмя, как спиленный, не успев даже руки выставить. Пока бежал — радовался, что сабли рогоза легли вповалку после того, как Ярью разорвало саркофаг Ольхи. Упав, понял, что радовался рано.
