Дублин полностью

Битва у Бойна была скорее чем-то вроде большой стычки. Но она оказалась решающей. Король Вильгельм, при всех королевских регалиях, лично возглавил свою кавалерию и повел ее на ирландцев. Они легко прорвались сквозь заслоны. Король Яков, так ничего и не предприняв, бежал. Он провел ночь в Дублине, обвиняя ирландцев в собственных ошибках. А потом ради собственной безопасности удрал во Францию. Остатки ирландской армии, весьма уважительно отнесшейся к храбрости Вильгельма и теперь ничего, кроме презрения, не испытывавшей к Якову, перегруппировались в Лимерике. Именно из Лимерика О’Бирн и писал. И рассказанная им история была весьма удивительной.

Морис Смит добрался до Армы. Как ему это удалось, О’Бирн и вообразить не мог, но добрался. И там он много дней занимался поисками посоха святого Патрика. «Увы, безуспешно», — написал О’Бирн. И только когда армия Вильгельма двинулась на юг, Морис также был вынужден скакать к югу. «Они, так сказать, погнали этого хорошего человека прямо к нам, — сообщал О’Бирн, — а остальное, осмелюсь предположить, тебя не удивит».

О’Бирн убеждал Мориса повернуть домой. Никакой пользы он здесь принести не сможет, твердил ему солдат. Но Морис ничего не слышал. Он показывал свой документ множеству людей. Даже Тирконелю, а тот упомянул о показаниях в разговоре с королем. Но без самого посоха документ не мог вызвать серьезного интереса.

Он чувствовал, что проиграл, и именно поэтому, предполагаю, еще сильнее желал сражаться. Я, насколько мог, не спускал с него глаз. Но его сбила пуля из мушкета во время схватки у Бойна. Он, должен сказать, был самым храбрым человеком из всех, кого я знал. И на свой лад, уверен, умер так, как ему и хотелось бы.

И до самого конца следующего года Донат больше не получал вестей от О’Бирна. В отсутствие короля Якова остатки ирландских сил делали что могли, держа оборону на западе. Король Вильгельм уехал по другим делам, но прислал вместо себя хорошего генерала-голландца Гинкеля, чтобы завершить усмирение острова. Католические силы возглавлял Сарсфилд. Донат немного знал его. По материнской линии Сарсфилд был потомком ирландских вождей, а по отцу — джентльменом из старых англичан, как и сам Донат. Ведя свою кампанию с изрядной дерзостью, он еще год не давал покоя голландцу. Наконец осенью 1691 года он засел на несколько месяцев в Лимерике, пока наконец не заключил сделку на наилучших и наиболее почетных условиях.

Среди прочего было обещание ирландским католикам, что они смогут исповедовать свою религию и не подвергаться преследованиям.

После этого Сарсфилду и примерно двенадцати тысячам его воинов было позволено выйти из Лимерика и сесть на корабли, чтобы уплыть во Францию. Донат слышал, что О’Бирн оставался там до конца, в основном, как он подозревал, из чувства преданности Ирландии. И тем не менее он был весьма тронут тем, что этот солдат удачи побеспокоился о том, чтобы прислать ему прощальное письмо.

Все кончено, Донат, я уезжаю. Здесь мне больше делать нечего. Я буду бродить по свету, как делал до сих пор и как мой сын, осмелюсь предположить, будет делать после меня.

Но я рад, что побывал дома, в Ирландии, и повидал Ратконан, и приобрел добрых друзей.

А теперь мы, кто уходит из Лимерика, — ирландцы, солдаты, католики, все, кто мы есть, — улетим по ветру, как дикие гуси, и не думаю, что когда-нибудь вернемся.

Мне жаль, что Морис так и не нашел посох.

В следующие годы Донат часто перечитывал это письмо, и со все большей грустью. Через год парламент отменил условия лимерикского соглашения, хотя король Вильгельм был рад оставить католиков в покое. Те, кто сражался у Бойна, — и, увы, среди прочих там оказалось и имя Мориса Смита, — лишились своих земель. «Полет диких гусей» — так стали называть уход из Лимерика. Это был последний крик благородных католиков, навсегда терявших свой остров. А о посохе святого Патрика Донат вообще больше никогда ничего не слышал.

Однажды, когда его сыну Фортунату было семь лет, Донат, вернувшись от святого колодца в Портмарноке, где пробыл дольше обычного, заявил жене нечто неожиданное. Их второй ребенок оказался также мальчиком, и его назвали Теренсом, но после него детей у них уже не было. И теперь, глядя на своих сыновей, Донат тихо произнес: