Либертис: густонаселенные, вонючие районы, некогда бывшие частью феодальных владений Церкви, а теперь ставшие приютом для дублинских бедняков. Вы могли быть честным ткачом-католиком, или рабочим-протестантом, или шлюхой, или самым обыкновенным вором. Вы могли любить своего соседа или задумывать убить его, но кем бы вы ни были, в Либертис вас объединяло с остальными одно: ненависть и отвращение к властям. Даже военные патрули предпочитали обходить Либертис стороной.
Но лорд Эдвард задал только один вопрос:
— Как?
— Предоставьте это мне, — ответила Бригид. — Но будьте готовы еще до сумерек.
Отсутствовала Бригид больше часа.
Мужчины остались наедине и обсудили самые неотложные проблемы. В зависимости от того, скольких арестовал триумвират, руководство «Объединенных ирландцев» становилось, похоже, очень маленькой группой.
— Я полагаюсь на вас, Патрик, — сказал лорд Эдвард. — В том смысле, что вы станете для меня связью с миром. — (Самым насущным вопросом сейчас было оружие.) — В городе так много тайных складов, что вряд ли их все смогут обнаружить, — заявил Фицджеральд. — Но я хочу, чтобы вы сохранили вот этот список. Спрячьте его как следует, в нем все наши тайники. И если с вами что-нибудь случится, — продолжил он, — сведения должны перейти к Бригид.
И оба согласились, что после сегодняшнего дня очень важно поддерживать в людях бодрость, чтобы они желали и были готовы сразиться, когда придет время.
Но когда оно придет? Патрику хотелось бы это знать. Получал ли Фицджеральд какие-нибудь новости от Уолфа Тона из Парижа?
— Ничего определенного. Но и Талейран, отвечающий за внешнюю политику, и генерал Бонапарт склоняются в нашу сторону. Тон надеется, что их выступление состоится еще до начала лета.
— Понимаю… — Патрику это показалось многообещающим.
— Нет, Патрик, не понимаете. На самом деле мы как раз это и должны были обсуждать сегодня на совете. Я, видите ли, придерживаюсь другого мнения. Если триумвират продолжит наседать на нас, то я уверен: необходимо найти другой путь. — Лорд немного помолчал. — Нам следует начать восстание очень скоро, с французами или без них.
— Сами? Без настоящей армии?
— Если посмотреть на Ирландию в целом, я полагаю, мы могли бы вооружить четверть миллиона человек.
— Я никогда об этом не задумывался, — признался Патрик. — Но риск…
— Надо верить, Патрик, — произнес аристократ.
Наконец Бригид вернулась, и выглядела она довольной. Актриса принесла какой-то узел. Она повидала своего брата-табачника, и тот пообещал, что к ночи подготовит комнату, где сможет устроиться лорд Эдвард, по крайней мере на какое-то время. Бригид отметила, что мужчины явно обеспокоены, в особенности Патрик. Он нервно спросил, видела ли она патрули на улице.
— Да их полно! — весело ответила Бригид. — Но вы не тревожьтесь. Я знаю, что делать. — И она начала развязывать узел.
Очень хорошо, думала она, что я принадлежу к театральному миру. Ей понадобилось полчаса, чтобы завершить работу, но зато потом она была горда результатом. Вместо высокого, темноволосого и моложавого аристократа появился сутулый седой тип в грязной рубахе и потрепанной старой шинели. На нем были истертые башмаки, и при ходьбе ему приходилось опираться на ее плечо. Что до самой Бригид, то она превратилась в ночную бабочку, некогда знававшую лучшие дни.
— Вы мой отец, — сообщила она лорду, — и я веду вас домой. Завтра, — добавила она, — вы сможете надеть собственную одежду, только никогда не выходите в ней на улицу.
— И какой дорогой мы пойдем? — спросил лорд.
— Такой, какую не выбрал бы ни один беглец, — ответила Бригид. — Прямо мимо ворот Дублинского замка.
Они вышли из дому в сумерках, перешли Лиффи, миновали Колледж-Грин, потом прошли по Дейм-стрит мимо замка, и стражники посмотрели на них с жалостью, но без интереса. Они уже шли дальше, когда появился патруль и офицер выступил вперед, чтобы задать вопрос. Но Бригид резко бросила, что ей хочется довести отца до дому, в Либертис, до наступления темноты, и разразилась потоком такой непристойной брани, что офицер попятился назад, не желая это слышать.
Конечно, обычно ни Бригид, ни лорд Эдвард не решились бы бродить в одиночку по городу в такой час. Потому что в темноте Дублин показывал свое ночное лицо: дома, словно скрытые огромным сценическим занавесом, превращались в мрачную сплошную массу, в которой лишь кое-где мелькали огоньки свечей, улицы становились ущельями, переулки разевали похожие на пещеры пасти, темные или едва освещенные… а человеческие существа выглядели как мелькающие тени. Опасные тени: от собора Христа до Дейм-стрит и даже до фешенебельной тихой Сент-Стивенс-Грин какая-нибудь фигура, затаившаяся в переулке или за деревом, могла оказаться спящим пьяницей или нищим, а могла вдруг выпрямиться и броситься на вас, чтобы ограбить, прижимая нож к горлу. То же самое происходило в других больших городах — Лондоне, Париже или Эдинбурге, разницы тут никакой не было.
