Конечно, такое изгнание, включавшее, само собой, и Роберта Эммета, было задумано заранее и, по мнению Фицгиббона, было делом совершенно необходимым. Но к списку добавилось еще и имя неожиданного предателя Уильяма Уолша. Поскольку юный аристократ, неожиданно восставший против своего класса, так чудовищно его унизил, вице-канцлер затаил на него особую ярость и злобу. И он не стеснялся в выражениях, когда в тот день писал письмо лорду Маунтуолшу.
Джорджиана просто не могла в это поверить. Прошло меньше месяца после ее возвращения в Дублин, когда к ней явился ее внук. О скандальном исключении она услышала вечером того же дня и тут же поспешила к Геркулесу, но там нашла только его жену. Та сообщила, что Геркулес получил письмо от Фицгиббона и в бешенстве умчался в Тринити-колледж. Джорджиане ничего не оставалось, кроме как ждать следующего дня, чтобы вернуться в дом на Сент-Стивенс-Грин. Но не успела этого сделать, потому что пришел Уильям и сообщил, что он теперь бездомный.
Если Фицгиббон был в ярости, то бешенство Геркулеса вышло за все мыслимые границы. Если вице-канцлер думал, что Уильям предал людей своего круга, то Геркулес заявил сыну:
— Ты предал меня!
И если Фицгиббон изгнал Уильяма из Тринити-колледжа, то Геркулес пошел еще дальше:
— У тебя больше нет дома! Ты мне не сын! — рявкнул он.
И действительно, еще до конца того дня Геркулес велел семейному юристу выяснить, есть ли какой-нибудь способ лишить Уильяма права наследовать фамильный титул. Даже его жена, любившая сына и надеявшаяся на примирение, была потрясена не менее мужа и сочла, что любой отец вправе был бы действовать так же. А младшему брату Уильяма сказали, что тот совершил преступление настолько ужасное, что о нем не следует вообще упоминать.
Вот Уильям и перебрался к Джорджиане. Она получила от Геркулеса записку с просьбой немедленно выгнать его сына, потому что, объяснил он, ее неуместная доброта может быть истолкована как предательство по отношению к самому Геркулесу, но Джорджиана не обратила на это внимания. На самом деле она была рада видеть Уильяма в своем доме. Она любила в нем доброту и честность, в этом он очень походил на ее дорогого супруга, а внешне был похож на старого Фортуната: к Джорджиане как будто вернулись они оба. И она видела, мальчик тоже ее любит. О своих чувствах к родителям Уильям говорил мало, но однажды открылся:
— Я люблю маму, но она во всем слушается отца. — И добавил: — Отца я люблю, потому что он мой отец. Но на самом деле он мне не нравится.
В ответ на это Джорджиана промолчала. Да и что она могла сказать?
Однако молодой человек еще и немного пугал ее. Что ей, скажите, с ним делать? В лучшие времена она могла позволить себе неуверенность. Но теперь? Власти нанесли удар, но они явно не думали, что уничтожили угрозу. В Дублине, похоже, собиралось все больше и больше солдат. В каждой части города формировались йоменские отряды. На Меррион-сквер кое-кто из жителей тоже создал собственный отряд. Правда, там не было ни одного воина моложе шестидесяти лет. Когда они патрулировали площадь, то в основном пили чай или прикладывались к фляжкам, которые держали в карманах. Двоих таких воинов даже возили в креслах на колесах преданные слуги. Но все они были вооружены мечами и дуэльными пистолетами. И если эта часть городских приготовлений выглядела смехотворно, то многие солдатские патрули наводили настоящий страх.
К тому же было понятно: если Йоменские полки готовятся действовать, то тем же занимаются и их противники. «Объединенные ирландцы» могли оставаться невидимыми, но все ощущали их присутствие. Напряжение росло. И что, гадала Джорджиана, собирается делать в такой обстановке ее своенравный внук? Он оскорбил Фицгиббона, но совратили ли его «Объединенные ирландцы»? И Джорджиана спросила его напрямую.
— Нет, — ответил Уильям. — Но я бы поддержал их против людей вроде Фицгиббона и моего отца.
— Ты не должен совершать никаких глупостей, Уильям! Я тебе запрещаю! — переполошилась Джорджиана.
Но внук ничего не ответил.
И что ей делать? Запереть его в комнате? На это у нее не хватило бы духу. Прошло две недели, три. Уильям ничем ее не тревожил. Он с удовольствием разговаривал с бабушкой. Иногда куда-то уходил — повидать друзей, так он объяснял, — и отсутствовал несколько часов. Но где он бывал, Джорджиана понятия не имела. К третьей неделе мая город выглядел как военный лагерь перед началом сражения. Напряжение стало уже невыносимым.
Как-то утром вроде бы что-то началось. Патрули передвигались по городу с новой энергией и целенаправленностью. К полудню Джорджиана услышала, что поймали кузнеца, ковавшего копья. Весь тот день и весь следующий продолжались обыски. Солдаты шли от двери к двери. Джорджиана придумывала один повод за другим, чтобы удержать внука дома. А потом грянула новость:
— Схватили лорда Эдварда Фицджеральда!
И новость сопровождалась самыми разными подробностями. Он ранен. Он в тюрьме. Он умирает. Едва услышав это, Уильям умчался из дому. И Джорджиане не удалось его остановить.
