— О да! — ответил О’Бирн. — Могу.
Вечером 14 июля Дублин услышал грохот и увидел фейерверки над Лиффи. В Дублинском замке дежурный офицер отнесся к шуму спокойно.
— Сегодня День взятия Бастилии, — со скучающим видом сказал он. — Республиканцы празднуют.
Тем не менее начальник городской полиции Дублина взял с собой небольшой отряд и отправился проверить причалы. Там он обнаружил огромный костер и толпу людей. Некоторые стреляли в воздух. Он немедленно попытался силой разогнать весельчаков. Но рассерженная толпа осыпала его людей булыжниками, и он был вынужден отступить.
— Нам лучше быть поосторожнее, — заметил позже один из чиновников замка. — Не надо спешить и сразу воспринимать всерьез эти республиканские спектакли. Начальнику полиции лучше не вмешиваться.
Днем 15 июля к Джону Макгоуэну совершенно неожиданно пришла Джорджиана. Она была бледна и умоляла его о помощи.
— Джон, я видела его! Я видела моего внука! На Графтон-стрит. Он повернул за угол, и я побежала за ним. Но вы же знаете этот район. Там сплошные маленькие переулки и проходы. Я потеряла его. Но это был Уильям. Я уверена. — Джорджиана вздохнула. — Я пошла домой, а потом подумала о вас. Это было около двух часов назад.
— Может быть, вы ошиблись? Воображение любит подшутить над нами.
— Джон! Помогите мне!
Макгоуэн помолчал.
— Как вы думаете, чем он занимается? — наконец спросил он.
— Он приехал из Парижа. Скорее всего, с Эмметом и другими. Это вы мне скажите, чем они занимаются.
— Не знаю, — честно ответил Макгоуэн. — Конечно, они ко мне приходили несколько месяцев назад, ну, «Объединенные ирландцы». Но я отказался участвовать. Я больше не верю в восстания.
— А вы считаете, будет восстание?
— Поговаривают об этом. Но это не значит, что оно на самом деле произойдет.
— Я потеряла Патрика. Джон, мне не вынести, если я потеряю и этого мальчика!
— Да, это было ужасно, — тихо произнес Макгоуэн. — А отец мальчика не может помочь? — (Выражение лица Джорджианы сразу все ему объяснило.) — Я разузнаю, — сказал он. — Но обещать ничего не могу.
В тот же вечер Макгоуэн пришел к Джорджиане:
— Все молчат. Никто ничего не говорит.
Но если быть точным, то табачник Смит сказал Макгоуэну:
— Под таким именем я никого не знаю. — И, сам видя двусмысленность ответа и поинтересовавшись, не может ли юноша назваться другим именем, Смит спросил: — А кто хочет узнать?
Его бабушка, пояснил Макгоуэн.
— Ох, не могу сказать, — ответил Смит.
И конечно, Макгоуэн понял, что Уильям в городе.
Макгоуэн сел в кресло в гостиной Джорджианы. Он прикрыл один глаз, а другим задумчиво смотрел на нее, и этот глаз казался неестественно большим и всевидящим в вечернем свете. Макгоуэн чувствовал отчаяние женщины. И это его тронуло.
— Мне жаль, что я не могу помочь, — сказал он. — Но где бы он ни был, он сам принял решение, и ясно, что он не хочет, чтобы его обнаружили.
Ничем не утешив Джорджиану, Макгоуэн ушел.
В субботу, 16 июля, в Либертисе были удивлены небольшим взрывом на складе рядом с собором Святого Патрика. Три человека были ранены и увезены в госпиталь, где один позже умер. К счастью, разрушения оказались невелики, а пожар быстро погасили те, кто работал на складе, и когда приехали городские пожарные, им сообщили, что помощь не нужна.
— Вы только лишнюю суету здесь устроили, — заявил им старшина.
Маленькая толпа, собравшаяся перед строением, с любопытством наблюдала за спором пожарных со старшиной, но наконец рассерженные борцы с огнем уехали.
На следующий день вечером явились полицейские, чтобы осмотреть место происшествия. Они никого там не нашли, зато обнаружили подозрительные следы пороха.
— Наверное, тут мастерили фейерверки, — предположил кто-то.
Но рапорт об осмотре был отправлен по инстанции.
Собрание воскресным утром прошло уныло. Эммет выглядел бледным и грустным.
Опасность была рядом, и все это понимали. К рассвету воскресного утра оружие и боеприпасы перевезли в один дом возле Угольного причала, как теперь называлась Деревянная набережная времен викингов.
— Пара ночных дозорных пыталась остановить моих парней по дороге, — сообщил табачник Смит. — Ребята притворились пьяными, но чуть не попались. — Он покачал головой. — Нас могут накрыть в любое мгновение.
Только дурак не согласился бы с ним. Время поджимало, и они это знали.
Потом заговорил Рассел. Он был одним из самых опытных людей девяносто восьмого года, и его голос имел вес.
— У нас два варианта. Мы можем прикрыть всю организацию и рассеяться. Или можем начать восстание немедленно. Если не начнем, потеряем фактор неожиданности или, хуже того, дождемся, что всех арестуют.
— А французы? — спросил Эммет.
— А у тебя есть новости о них? — (Ответа не последовало.) — Если мы будем их дожидаться, нас всех перевешают задолго до того, как они придут.
Кое-кто откликнулся одобрительным бормотанием.
— Но мы не готовы, — возразил Эммет.
— У нас очень много оружия, — напомнил Гамильтон, еще один другой ветеран. — Нам может вообще больше не подвернуться такая хорошая возможность.
— Я подниму север, — пообещал Рассел.
