Люди внизу увидели его. Те, что стояли вдоль улицы, разразились приветственными криками. О’Коннелл поднял руку, и процессия остановилась, а толпа затихла.
— Разве свободные сорокашиллинговые землевладельцы — рабы?
Голос адвоката прокатился по улице как гром. Люди, подняв головы, смотрели на него, а он смотрел на них, и его огромная фигура как будто источала силу и спокойствие.
— Разве они негры, которых можно бить кнутом и продавать на рынке? — Взгляд адвоката остановился на каждом. — Я так не считаю.
Каллан нахмурился. Толпа зашумела. Люди в процессии тоже слегка взбодрились, но видно было, что они боятся. Совершенно очевидно, Каллан им угрожал.
Из толпы послышались голоса:
— Ну же, вперед, ребята! Проголосуйте за старую веру!
Глядя вниз, Стивен особо отметил одного человека. Это был высокий, красивый, голубоглазый мужчина. Он снял шапку в знак уважения к О’Коннеллу, но тискал ее в руках, явно терзаясь какими-то мыслями.
О’Коннелл отступил назад.
— Бедолаги, — заметил он. — Этот мелкий тип явно хорошо поработал, сами видите.
— Угрожал им выселением? — спросил Стивен.
— Нет. Сделал кое-что похуже. Угрожал их женам.
Мужчины тронулись с места, но были остановлены каким-то священником, явно недовольным их поведением и решившим немножко разжечь их.
— О, это отец Мёрфи. Его стоит послушать, — сказал Чарльз О’Коннелл и снова распахнул окно.
Отец Мёрфи был весьма заметной личностью. Высокий, сухопарый, с длинными седыми волосами, спадавшими на плечи, с горящими глазами, он уставился на мужчин, как некий древний пророк, и обратился к ним на ирландском языке.
Уильям Маунтуолш с радостью приехал в Эннис, но не предполагал, что проведет здесь все пять дней выборов. Однако теперь он мог любому сказать, что видел, как вершилась история.
Его забавлял молодой Стивен Смит. Конечно, этот мальчишка был жестким и циничным, смотрел на жизнь как на некую игру. Но Уильям по опыту знал, что двадцатилетние часто бывают либо чересчур идеалистичными, либо слишком уж циничными, однако время все меняет. Что же касается нового знакомого, квакера Тайди, то он нравился графу.
Пару месяцев назад граф приглашал в Маунт-Уолш одного евангелиста. Последователя Уэсли. Евангелисты неожиданно весьма распространились в Ирландии, хотя и не так быстро, как в Англии. Слава Богу! Без сомнения, намерения у них были наилучшие: очистить мир от скверны. Но граф в его возрасте не был уверен в том, что ему хочется, чтобы мир стал настолько чистым. К тому же евангелисты говорили о подчинении ирландского папизма Христовой вере. И это неприятно поразило Уильяма. Тем же самым занимались люди и во времена Кромвеля.
Но Тайди оказался совсем другим. Квакеры уже становились довольно активной общиной в Дублине и Корке, вот граф и подумал: пора узнать их получше. Он вынужден был признать, что они приводят его в недоумение. Вместо церковной службы квакеры сидели в почтительном молчании в своих молитвенных домах и говорили только тогда, когда их посещал Святой Дух. Странно это выглядело. Как-то раз граф заговорил о квакерах с католическим епископом, и тот высказался вполне определенно:
— Я ни на секунду не усомнюсь, что намерения у них наилучшие. Просто я не могу понять, где находится их Бог.
Однако несколько дней, проведенных с Тайди, произвели на графа неизгладимое впечатление. Этот квакер не порицал другие Церкви и заверил Уильяма, что квакеры никогда не пытались никого отвратить от прежней веры. Он никого не пытался очистить от греха, никого не проклинал. Он просто старался обращаться с соседями по-доброму, а его собственная доброта и искренность были абсолютно очевидны. Его повседневным кредо были, похоже, дела, а не слова.
— Вы мне напоминаете добрых самаритян, — чистосердечно признался ему Уильям.
Происходящее в Эннисе явно потрясло Тайди, и граф не мог винить его за это. На самом деле он и сам был поражен тем, что успел увидеть. Граф повернулся к квакеру:
— Не нравится мне то, что я вижу, Сэмюэль Тайди. А тебе?
— Это не то, во что верят квакеры.
Уильям кивнул и поджал губы. Проблема в том, подумал он, что он все это уже видел. Он видел, как Французская революция превратилась в террор и диктатуру. И знал, как быстро побитая собака может превратиться в тирана. Он поддерживал дело освобождения католиков с самой юности. И если мирная армия О’Коннелла выглядела весьма воинственно, это было понятно. Но священники, маршировавшие перед своей паствой под звуки дудок и с развевающимися флагами, придавали этому действу некую веру в свое превосходство. И это тревожило графа.
