Хотя предки Дадли Дойла всегда предпочитали оставаться в классе торговцев, сам Дадли выбрал для себя немного другой путь. По тому, как он выглядел, одевался и говорил, его можно было принять за сельского джентльмена. Он состоял в клубе на Килдэр-стрит, членами которого в основном были землевладельцы, имел две фермы в Мите, однако постоянно жил в городе, кроме летних месяцев. Тогда он перебирался на виллу, расположенную на побережье у Сандимаунта, в южной части Дублинского залива. Денег у него хватало. И вся та недвижимость в Дублине, которую собрала старая Барбара Дойл и завещала своему внуку, по-прежнему находилась в его руках. Он также владел половиной доли в процветающей виноторговой фирме и получал доходы от трех больших пабов. Дойл встречался с сельскими сквайрами в клубе, на бегах или бывал в их домах, но частенько предпочитал общество университетских людей. И в Тринити-колледже считался хорошим знатоком классической культуры. Но уже много лет все свое свободное время он тратил на частные исследования в области политической экономии. Овдовев два года назад, он еще больше погрузился в свои занятия. И время от времени, если его вежливо просили, он даже читал лекции по этому предмету.
И вот теперь, остановив взгляд на Стивене Смите, Дадли Дойл увидел много такого, что никак не могло ему понравиться. Некоторая небрежность в одежде. Сам Дойл всегда был весьма требователен к внешности. Лицо интеллигентное, безусловно, но это не лицо образованного человека. Жаль. Граф говорил, что этот молодой человек беден, а бедность, полагал Дадли Дойл, — это всегда ошибка. Но что он имеет в качестве словесного оружия? Шла ли речь о простом даре слова, большом чувстве юмора, об умении пользоваться грубоватыми иносказаниями и эвфемизмами, которые бросают на общество, как сеть гладиатора? Или речь шла о чем-то более утонченном, о рапире остроумия, стремительной и смертельной, в чем сам Дойл был большим мастером? Оставалось только ждать.
— Вы, как я понимаю, компаньон мистера О’Коннелла? — спросил он Смита. — Должен ли я предположить в таком случае, что вы также и в партии вигов?
После тех ошеломительных выборов в Клэре пятнадцать лет назад Дэниел О’Коннелл так разыграл свою карту, что лучше и вообразить было невозможно. Английское правительство настолько потрясли результаты, что оно незамедлительно лишило права голоса всех свободных землевладельцев, способных заплатить сорок шиллингов, — и католиков, и протестантов, без разбора, — и так повысило избирательный ценз, что теперь лишь самые состоятельные фермеры, то есть наиболее надежный элемент, могли в будущем голосовать. Но все равно им пришлось уступить и позволить католику заседать в парламенте. О’Коннелл прославился как Освободитель, он достиг своей главной цели. А когда к власти пришла либеральная партия вигов, О’Коннелл увидел в этом шанс для себя. Создав группу из шестидесяти ирландских членов парламента, он вступил в союз с вигами, и это принесло плоды. О’Коннелл лично очаровывал вельмож из партии вигов. Возглавляя шестьдесят своих сторонников, которые голосовали в пользу вигов, он вызвал в них немалую благодарность. Выигрывали же от этого ирландские католики. «Мы сделаем для вас все, что сможем», — обещало правительство. Через год после того, как на трон взошла юная королева Виктория, даже досадный вопрос десятины был наконец разрешен. Более того, за то долгое десятилетие, что виги стояли у власти, правительство посылало управлять Ирландией просвещенных людей, хороших людей, вроде заместителя министра Томаса Драммонда, который искренне полюбил эту страну и не уставал напоминать господствующим протестантам-землевладельцам: «Собственность дает права, джентльмены, но она же и налагает ответственность». Через десяток лет после своего избрания О’Коннелл мог сказать, что его компромисс с вигами принес реальные выгоды.
Мог ли он добиться большего? Правда, вопрос аннуляции — разрыва союза с Англией — отложили на неопределенное время. Это отрицать было невозможно. И некоторые его молодые последователи ощущали, что великий Освободитель переродился в политического дельца. «Поскольку правительство в любом случае не допустит разрыва союза, — заметил он в разговоре со Стивеном, — думаю, я поступил правильно».
— Я принадлежу к благородным тварям, сэр, — с кривоватой улыбкой ответил Стивен на вопрос Дойла. — Я виг-католик.
— Вы за реформы, но через парламент? Вы готовы проявлять терпение?
— Я зверь политический. Ненавижу насилие точно так же, как О’Коннелл. И поэтому, — добавил он со вздохом, — я служу ему уже двадцать лет.
— Тогда что, позвольте спросить, вы собираетесь делать теперь? После Клонтарфа?
Стивен покачал головой.
— Моя жизнь, — печально заявил он, — подходит к критической точке.
