Морин не знала, что это такое. Это могла быть одна из дюжины болезней или случайная зараза. Да это и не имело значения. Мальчик весь горел. Морин пыталась охладить его лоб и поила брата теплым питьем. И не отходила от постели. Она чувствовала, как он горит все сильнее и сильнее, хотя завернула его во влажное одеяло, пытаясь снять жар. Морин знала, что ее брат силен. Это и было самым главным. Двадцать третьего ей показалось, что лихорадка слегка утихла. Дэниел был бледен, глаза у него горели, как никогда прежде.
— Ты должен бороться, Дэниел, — сказала она ему. — Ты должен быть храбрым мальчиком. И ты должен бороться с болезнью.
— Прости, Морин, — прошептал он. — Я постараюсь.
На следующее утро снова пошел дождь. Мерзкий, серый дождь, сеявший непрерывно, накрывший все грязным покрывалом, промочивший насквозь и живых, и мертвых. И когда начался этот дождь, Морин заглянула в глаза Дэниелу и увидела то, чего страшилась. Она не раз уже видела это в глазах других детей, когда они теряли волю к жизни.
И что ей делать? Ничего. И все же Морин не могла сидеть просто так, не могла просто держать его за руку и ждать, когда он уйдет. Он последнее, что осталось у нее в этом мире. Поэтому она закутала мальчика в свою шаль и побежала под дождем к больнице. И там стала молить: впустите нас.
Но больница была переполнена, все были заняты по горло, и ей сказали:
— Иди в работный дом. Может, там тебе помогут.
И Морин снова выбежала под непрерывный дождь и, спотыкаясь, почти падая от тяжести, пошла по грязи к последнему оплоту надежды. Но и там у дверей стояли сотни людей, и двери были крепко заперты, и Морин не смогла даже подойти к ним.
Впрочем, приподняв край шали, она поняла, что можно больше не суетиться, потому что где-то на полпути Дэниел покинул этот мир.
25 ноября Стивен Смит посмотрел на холодные, мокрые улицы Энниса и решил, что не может здесь находиться. Он приехал накануне вечером, переночевал в доме Чарльза О’Коннелла. И ничего хорошего не узнал.
— Попечители работных домов находятся в нелепом положении, они умоляют правительство дать им больше денег на помощь людям, потому что у них ничего не осталось. И в то же время правительство требует от них вернуть ссуду, которую выдали раньше на рабочие отряды и суповые кухни. Конечно, они не могут заплатить. Но все равно выставлять такие требования в такое время…
Нет, думал Стивен, он здесь не задержится. Его работа в Лимерике имела смысл, но все, что он мог сделать, он уже сделал. Дело продолжат другие, и вполне успешно. А он возвращается в Дублин. Вообще-то, у него и причин не было медлить. Но до отъезда оставалось несколько часов. И он мог пройтись по городу, как бы ужасно все вокруг ни выглядело. А выйдя на улицу, Стивен вдруг заметил, что думает о Мэдденах.
Она стояла перед дверью хижины, глядя в серую пустоту неба и осознавая теперь лишь бесконечную пустоту в сердце, и даже не заметила, как он подошел. Только когда Смит встал прямо перед ней, Морин поняла, что он обращается к ней. Смит спрашивал о сестре и о Дэниеле.
— Она уехала, сэр, но я не знаю, где она. Представления не имею, — глупо ответила Морин.
— А малыш Дэниел?
— Он умер, сэр. Вчера.
— Ох, мне так жаль! Сочувствую вашим бедам.
Это была обычная фраза. Морин склонила голову, вяло принимая соболезнования, посмотрела в лицо Стивену, в лицо, которое так часто видела в мыслях, и снова уставилась в небо. Все было бессмысленно.
— Что вы теперь будете делать? — спросил Смит.
— Я? Делать?
Она об этом и не думала. А что ей было делать? Разве в чем-то был какой-то смысл? Смысла не было.
— Вы останетесь здесь? Вам есть куда перебраться?
— У меня ничего нет, — ответила Морин как будто с удивлением. — Все, что у меня было, исчезло. У меня ничего не осталось. Но это не важно.
Она лишь смутно осознавала, что Смит молчит, что он о чем-то напряженно думает, колеблется.
— Вы не можете остаться здесь вот так, — наконец сказал он. — Вам лучше поехать со мной.
— Мне?.. — Морин нахмурилась, не понимая. — Куда?
Он что, собирался отвести ее в работный дом?
— В Дублин, — сказал Стивен.
Мало кто, описывая красоты Дублина, забыл бы упомянуть каналы. Построенные в конце предыдущего столетия, они охватывали георгианский центр города, как две нежные руки. На севере Королевский канал тянулся от причалов за зданием таможни, мимо имения Маунтджоя и дальше на запад, за Феникс-парк. Там он уходил в пригороды, в Мидлендс и наконец, более чем через восемьдесят миль, соединялся с огромной системой реки Шаннон. Благодаря этому теперь можно было доставлять товары баржами с одного конца Ирландии в другой.
