Его дядя, женившийся на сестре отца Вилли, работал в пивоварне «Гиннесс». Отличная была работа. С хорошим жалованьем. С хорошим отношением к людям. Огромные строения пивоварни с соответственными ароматами высились, как некий гигантский храм, напитанный благовониями, словно в городе появился третий собор, объединивший все религии, — к западу от Дублинского замка, ближе к казармам Килмейнэма. В пивоварне работали по нескольку поколений семей, зная, что священная темная жидкость, которую они производят, есть источник жизненной силы людей. Возможно, отец Вилли надеялся, что дядя, у которого были только дочери — ни один сын не выжил, — и для Вилли найдет там местечко, а там, глядишь, Вилли сумел бы продвинуться повыше? И не намекал ли его отец на нечто подобное в тот день, когда они вместе с дядей были в городе и повели Вилли в паб, чтобы официально посвятить его во взрослую жизнь, купив ему большую кружку этой самой темной жидкости? Вилли не знал, но пока никаких предложений не прозвучало, и Вилли был втайне этому рад, потому что, хотя он не имел ничего против пивоварения, все же неловко было бы отказываться от такого дара.
— Да, святой отец.
Они действительно были в порядке. В полном порядке. Они были черт знает в каком порядке. Они дышали густым дублинским туманом, и им было хоть бы что.
— А твои кузины? У них ведь три дочери, так?
— Да, святой отец.
Они процветали. Если наивысшей мечтой мужчин было попасть на работу в пивоварню «Гиннесс», то и у женщин была своя мечта. В полумиле к югу от Дублинского замка, ближе к собору Святого Патрика, возвышался другой храм: кондитерская фабрика «Якобс».
Если квакеры давно уже тихо развивали коммерцию и создавали богатство Ирландии, то теперь некоторые из них, благодаря своему усердию, поднялись до настоящих высот, став патриархами: Якобсы, Ньюсомы, Бьюли. В их руках собрались огромные богатства. Сливочные крекеры «Якобс» и яркие коробки с бисквитами «Якобс» были уже известны во всем мире. А сами Якобсы, на обычный квакерский манер, были хорошими работодателями, и на них в Дублине работала почти тысяча четыреста мужчин и женщин, а перед Рождеством нанимались еще и дополнительные работники.
Конечно, женщинам платили меньше, чем мужчинам. Иначе мужчины пришли бы в ярость. Но две из трех дочерей тети Вилли уже сдельно работали в пекарне.
— Ну вот, почти пришли, — сказал отец Макгоуэн, когда они повернули на Килдэр-стрит.
На углу стояло здание с арками из красного кирпича и мрамора, как некий пышный восточный дворец, — бастион социального могущества, клуб на Килдэр-стрит. Интересно, подумал Вилли, мог ли отец Макгоуэн войти туда? Пожалуй, нет. Он наверняка и ногой не ступил бы в подобное место, разве что по какой-нибудь крайней необходимости. Об этом клубе Вилли только и знал, что там вполне могли иметься подземные лабиринты и какой-нибудь Минотавр.
Дальше они миновали Национальную библиотеку и Ленстер-Хаус, потом — Национальный музей. Ну, сюда-то заходить было можно. В конце улицы они повернули на Сент-Стивенс-Грин.
— А это отель «Шелбурн», — сказал отец Макгоуэн. — Здесь можно встретить прекрасных людей. — Затем, следуя непонятному для Вилли ходу мыслей, он спросил: — Полагаю, ты никогда не думал о том, чтобы стать священником?
Вилли учился в школе иезуитов. Хотя он частенько оказывался далеко не в начале списка успевающих, Христовы братья учили его старательно. Он ведь считался сообразительным. А значит, был возможным кандидатом в священники в будущем. Ну и священников очень уважали. Семья гордилась бы таким сыном. Не говоря уже о спасении собственной души.
— Мне кажется, я предпочел бы когда-нибудь жениться, — ответил Вилли.
— Ну и ладно, — сказал отец Макгоуэн. — Уверен, у Шеридана Смита нас ждет вкуснейшая еда.
Оливер Сент-Джон Гогарти был чем-то вроде молодого героя. Ученый, поэт, спортсмен. Профессор Махаффи из Тринити-колледжа говорил, что это лучший из всех бывших у него учеников, а он ведь учил и Оскара Уайльда, хотя, конечно, после суда и позорных разоблачений имя Уайльда перестало упоминаться в Дублине. Гогарти трижды получал литературные награды за свои стихи, представлявшие собой вершину поэзии. Преимущественно он пользовался греческим размером, предпочитая его английскому пентаметру, и был большим мастером иносказаний. С дымчато-голубыми глазами и блестящими, густыми каштановыми волосами, он напоминал пусть не греческого бога, но, по крайней мере, древнего ирландского героя.
— Я пытался привести своего друга Джойса, — любезно сообщил он хозяину дома, ставя у стенки свой велосипед. — Но он не захотел пойти.
Шеридан Смит не особо этим огорчился. Он не знал Джойса, но отлично осознавал, что Гогарти, будучи человеком великодушным, постоянно твердил о гениальности этого юноши и старался похвалить его при каждом удобном случае. Однако Шеридан был уверен, что Джойсу далеко до самого Гогарти. Кроме того, Гогарти был джентльменом, а бедный Джойс — нет. Шеридан представил рядом графа и Джойса и порадовался отсутствию юноши.
