Но желание действительно посмотреть тот край, походить по лесам и луговому приволью, где жил несколько лет в ссылке ее брат Янис, росло в ней с каждым днем. Она с восторгом узнала от Йывана о жене Яниса, красавице Пиалче, о маленькой Лайме, которую Йыван видел только в зыбке.
«Что я знаю? Кроме своего хутора ничего не видела, нигде не бывала. А Янис? Где только ему не привелось жить! Правда, его сослали, но там он подружился с Йываном, таким верным другом». Она вспомнила Эдуарда — тоже верного друга Яниса. И он многое повидал на своем веку за сравнительно короткую жизнь. И учился, и работал, даже в тюрьме посидел, как Янис.
Эдуард ей тоже о многом рассказывал — как попадались на его пути добрые люди и злые, встречались умные и глупые. Всего и не вспомнишь! Как интересно он описывал праздник Лиго, на котором ему удалось повеселиться вместе с Янисом.
Частенько она думала о жене Яниса.
«А как трудно сейчас Пиалче! Хорошо еще, что приютили се с малышкой дочкой. Спасибо матери Йывана и его сестренке...»
Много часов проводили в беседе Зайга и Йыван, а она все расспрашивала и расспрашивала гостя, и не было, казалось, этому конца.
— А дочь Пиалче на кого похожа? — спросила Зайга однажды. — На отца или на мать?
Йыван улыбнулся в ответ:
— Конечно, Лайма похожа на Яниса. — Он знал, что эти слова будут приятны девушке. — Вылитый отец — нос такой же курносенький, вот только глаза мамины, словно черная смородина. Очень хорошенькая девочка. Ее в деревне латышкой-марийкой называют.
— Она знает свое имя?
— А как же! — горделиво произнес Йыван. — Мать моя ее только так и кличет... Пусть по-марийски будет Пиалче, а по-латышски — Лайма. Какая разница? Значение одно, звучит лишь по-разному. На это, по-моему, никто не должен сердиться.
— Я и не сержусь. Наоборот, горжусь, Что у моей племянницы два имени. Как интересно, в одном ребенке — кровь двух народов.
— Да, вот так! — улыбается Йыван.
— А на каком языке ее учат говорить?
— Конечно, по-марийски.
Зайга удивилась.
— По-марийски?
— А как же иначе? Ведь наши латышского не знают. Приедет сюда и по-вашему научится.
Зайге иногда казалось, что Йыван живет в их доме давно-давно. Ей с ним было удивительно хорошо. Если уйдет ненадолго по какому-нибудь делу, то, смотришь — уже спешит обратно. Она очень изменилась за последнее время: стала веселей, сноровистей. И Йывану становилось скучно, когда Зайги не было рядом. Он огорчался, и ревнивые мысли будоражили душу до боли в сердце. Вот и поселилась в нем неведомая дотоле любовь. Стараясь забыться, принимался за свои записи. Пока на бумаге исповедовал свое чувство к Зайге.
Что ни говори, а молодость есть молодость. В эту пору чувства и переживания — особенно пылкие. Любовь прочно забирает в свой плен. У Зайги, кажется, тоже сердце пылало. Как же она мечтала встретить однажды вот такого Йывана: умного, храброго, красивого! И влюбиться в него... до головокружения. И чтобы такой рыцарь в нее влюбился непременно. И пусть потом все ярче возгорается любовь, и не будет ей конца до самой их смерти.
Как услышит Зайга голос Йывана — сердце замирает. Он рассказывает ей разные истории из суровой военной жизни, а она в своих мыслях купается. Смолкнет Йыван, засмотрится на Зайгу счастливыми влюбленными глазами.
— Нравится тебе у нас? — не выдерживает она такого взгляда.
— Очень, — улыбается он. А сам думает: «Ох и красивая Зайга! И говорит как-то бархатно, мелодично».
Йыван начал понимать некоторые слова по-латышски, догадываться, о чем идет речь. А вот Зайга по-русски никак не могла научиться говорить правильно. Но Йывану и эта неправильность была приятной. Даже ошибки ее в речи казались милыми. Иногда он поправлял Зайгу, заставлял по нескольку раз повторять одно и то же. Не часто Зайге приходилось разговаривать по-русски, хотя русских слов она много знала. Йыван смеялся над ее выговором. А она не обижалась — старалась все перенять, все повторить и правильно произнести.
— А я скоро начну учиться твоему языку! — сказала она однажды.
— А я учить тебя не собираюсь, — поддразнил ее Йыван.
— И без тебя научусь.
— А вот это мы еще посмотрим. Не так это легко, как тебе кажется.
Им было не важно, о чем они говорили, лишь бы быть вместе, лишь бы не разлучаться. Засиживались допоздна, но ранним утром уже опять вдвоем.
О многом передумал Йыван, пока болел, особенно по ночам, когда не спалось. Он мечтал поскорее поправиться, однако понимал, что на фронт он больше не вернется: «Надо будет обязательно найти дорогу к новой жизни. Разыскать людей, которые бьются за счастье народа... Зайга меня поймет, и если любит — ждать станет...»
В семье дядюшки Мартыня Йыван быстро почувствовал себя своим. А Зайга так привыкла ухаживать за больным, лечить его, кормить, что ей даже стало не по себе, когда отец принес Йывану костыли.
— Ну, друг мой! — сказал Мартынь торжественно. — Пора тебе вставать на ноги. Вот тебе конь!
