«Подобное лечится подобным» – эту латинскую фразу Коля даже умел произнести на языке оригинала, но сейчас упорно вспомнить не мог. Пересохшими губами страдалец приложился к бутылке еще раз и опорожнил ее до дна. В организме заметно потеплело, стучать в голове стало тише, и Коля, прижав к груди блокнот с завещанием, опять уснул.
Во сне он увидел свою подругу, танцующую танго с прекрасным индийским восьмируким божеством, Джулию в подвенечном платье рядом с Боном Джови, майора Рюмкина вместе с полковником Артемовым, корячившихся в камаринской под балалаечные рифы сельского тамады Никодима… Во сне балалаечник Никодим раскрыл Коле секреты своего таланта. Оказалось, что музыкальной грамоте самородок не учился никогда, но в своих трехструнных композициях был настолько виртуозен, что местный люд стал его подозревать, как в свое время европейская богема скрипача Николо Паганини, в связях с дьяволом. Продолжая наигрывать на балалайке песню дорогого Колиному сердцу американского рокера, Никодим по секрету пояснил, что виной сему не дьявольские происки, а воля Божья, в один из дней посоветовавшая ему пригвоздить нижним углом балалаечной деки свою мошонку к скамейке или к любому деревянному предмету, на котором исполнитель сидит. Именно там – рядом с тестикулами находится специальная акупунктурная точка с дальневосточным названием Вай Цы, при воздействии на которую из Никодима и его инструмента прут шлягеры и классические нетленки. И чем крепче давить, тем больше народ беснуется и хлопает в ладоши. Никодим поделился еще одним своим интересом: оказалось, что помимо музыки у него есть очень важное жизненное устремление – пчелы.
«Пойдем, пчел покажу», – позвал маэстро.
«Пойдем», – согласился Коля, и они вместе направились к ульям.
«Посиди пока на лавочке, а я пчел разбужу», – сказал Никодим и, хорошенько затянувшись беломором, дунул в отверстие на фасаде пчелиного дома.
В улье тотчас же противно завизжало, часто заскреблось о стенки и лихорадочно встряхнулось. Потом оттуда вылетели две пчелы, размером и манерами чем-то напоминающие скворцов, и принялись больно жалить Колю в непонятно почему оказавшиеся босыми пятки.
– Блядь! Ой, блядь! – закричал Коля и проснулся.
…– Я же тебе говорил, что живой. Ишь как ногами засучил, а ты: «Помер, помер…» Хорошо, что хоть сначала пятки соломой прижгли, а то бы так и сожгли живого человека, как Жанну Д’Арк или эту, как ее, Жоржанну Бруну, мать ее… Грех бы на душу взяли, а это нехорошо, – услышал Коля слова Никодима, обращенные к Марксу.
Схватившись за обожженные стопы с торчащими меж пальцев пучками тлеющей соломы, Коля окончательно пришел в себя на аккуратно сложенном постаменте из березовых дров. По углам поленница была украшена маленькими букетиками весенних первоцветов, сухими пучками прошлогодних васильков и душистого зверобоя.
Рядом, опираясь на голову копошащегося внизу Маркса, стоял Никодим и чему-то очень радовался:
– Наверно, мы зря так с ним пошутили, – говорил Никодим Марксу.
На ногах у балалаечника были новые Колины кроссовки «Пума», а на руке у Маркса он увидел свои любимые командирские часы. Для разведения огня под поленницей Маркс применял листики из Колиного блокнота, превращая в пепел все умные мысли, кропотливо собираемые автором на протяжении долгих лет.
– Гляди, как перепугался! Зря ты меня уговорил.
