В ближайшие дни Гитарист не собирался выходить из дома: снаружи все-таки установилась ненавистная ему осенняя жара, которую он рассчитывал пересидеть внутри, в прохладе. Он подумал о том, что мать, наверное, осталась в городской квартире, и почувствовал облегчение. «Все-таки нужно перетащить крысу в подвал. Туда мать не зайдет». Он заботился о матери и не хотел, чтобы она нервничала.
Она страшно переживала из-за его работы, и это заставляло Гитариста страдать. Мать знала о ней с того самого первого раза – догадалась, что это мог сделать только он. Гитарист видел ужас на ее лице – не оттого,
Он прятал трофеи в разных местах и был уверен, что его тайники надежны. Поэтому когда мать нашла тот, самый первый, в своей квартире, это стало для него неожиданностью. Она кричала на него так, что он едва не оглох: вопила, что стоит кому-нибудь увидеть эту вещь, и его посадят в одиночную камеру до конца его дней. Орала, что он идиот, потому что это улика, которая выдаст его с головой. А затем раздался звонок в дверь, и она осеклась и замолчала, глядя на него со страхом. Зонок повторился, и, зажав в руке трофей, мать пошла к двери и не обернулась на сына, выходя.
Трофей, взятый с последней, самой неожиданной своей охоты, он припрятал как следует – теперь мать точно не найдет его. Подумав об этом, Гитарист улыбнулся.
Рукопись лежала на столе перед окном, и, прежде чем взять новый лист, он бережно провел рукой по первой странице. Там стояла фамилия его отца и пояснение, которое он помнил наизусть. Написано было на немецком, а языка он не знал, но перевел со словарем и выучил произношение – сказалась привычка любое дело, даже самое маленькое, выполнять отменно. Но про себя всегда читал эти строки на русском.
«Эта рукопись переведена мною, Дмитрием Венцовым. Я нашел ее случайно, разбирая архивные завалы в подвалах городской библиотеки Гамельна, куда меня на четыре года забросила судьба, с 1988-го по 1992-й. Оригинал был оставлен мною там же и в таком же состоянии, в каком я наткнулся на него по причинам, о которых скажу позднее.
Рукопись написана человеком грамотным, что видно, в частности, из применения им готического рукописного шрифта, но в ней использован верхненемецкий диалект, что явилось причиной определенных затруднений с переводом. Будучи переводчиком, а не исследователем, я не стану делать предположений о том, кто был ее автором и откуда проистекает его осведомленность о событиях тысяча двести сорок восьмого года (в том, что речь идет именно о них, у меня нет сомнений). Я постарался сохранить стиль повествования, однако вижу, что мне не удалось избежать осовременивания текста. Прошу простить за это тех, кому доведется читать мой перевод».
Гитарист задумчиво водил пальцами по странице, как делал это множество раз, словно рассчитывал, что сможет вытянуть кончиками пальцев из бумаги то знание, которое было у его отца. Вопросы, вопросы, и ни на один из них нет ответа… Почему Дмитрий Венцов не сообщил никому о своей находке, а вернул рукопись на место? Он упоминает таинственные причины и обещает «сказать о них позднее», но этого так никогда и не случилось. Ничего не оставил после себя Дмитрий Венцов, кроме этого единственного перевода, написанного от руки, а точнее, переписанного – без помарок, очень чисто, почти каллиграфическим почерком. Такой же почерк был у него самого, и мать как-то раз нехотя признала: это отцовские гены. Жаль, что способность отца к языкам не передалась ему вместе с умением выписывать ровные красивые буковки.
Отчего отец никому не говорил о переводе? Предполагал, что его будут читать – не зря же написано это предисловие, – но не оставил никаких указаний о том, что делать с текстом?
Гитарист наткнулся на толстую коричневую папку всего лишь год назад, решив разобрать и выкинуть старые вещи давно умершего отца. Он плохо помнил его и был лишен тяги к сентиментальным воспоминаниям о почивших родных, стремлении собирать и хранить оставшийся после них беззубый хлам, как будто мало этим сборщикам своего собственного. Поэтому он безжалостно избавился от всего того, от чего по непонятной ему причине была не в состоянии избавиться мать при всей ее очевидной нелюбви к мужу. Слишком много лет эта никому не нужная память в виде изъеденных молью свитеров, старых грампластинок, десятков записных книжек, блокнотов и желтых официальных бумажек, удостоверявших, что
