Тяга к прекрасному наверняка присуща каждому человеку. Другое дело, как он это понимает и подаёт! Но в любом случае верить в себя и не сдаваться обстоятельствам, важное качество человека.
Вещий сон
Вовка рисовал всегда! И уже совершенно точно – сколько себя помнил. А помнил он себя сызмальства.
– Вот будто не было ничего, буквально. Тут раз, уже сестра журит меня тихонько, чтобы, видать, не испугать, но убедительно: «Я же просила тебя не трогать мой альбом, ну просила! Вон сколько тебе листов подарила со старыми картинками, рисуй, сколько влезет! И краски тоже не жалко… Зачем же суёшься в мой новый альбом?»
Вовка Кузин, сейчас уже взрослый, самостоятельный мужик, живущий один в небольшом опрятном доме на окраине широкой деревни, вспоминал соседу, который пришёл «посидеть»:
– А мне непонятно, рисунок уже есть – на другую сторону не интересно! Больше того, акварели лист насквозь мочили, свою картинку, как хочешь, уже не поместишь…
Сосед, зашедший совсем не за этим, заметно уже тосковал и злился:
– Вот, долдон, сколько время зря тратит, да денег! И на что? На игру детскую… Когда успевает хозяйством заниматься, не понять…
Он округло, из-под склонённой головы осматривал порядок в ограде и дальше, сколько мог, в огороде. Хозяин же не замечал раздражённого невнимания соседа и продолжал, уже тыкая в лист, лежавший на гладком столе под лёгким летним навесом, где они и сидели.
– Смотри. Что может быть красивее, чем жизнь вокруг нас, чем свобода бесконечная, в даль уходящая! И ничего более не надо, только этот момент, когда в душу кольнуло, остановить. Я же рисую вроде долго, целый день, но один запомнившийся миг, один взгляд.
Вовка не говорил о своём хобби – «пишу», хоть и работал красками. Вот рисует – он и всё тут, понятно и доступно.
– Я его, этот момент, меня поразивший, поймал и целый день, а то и два, им живу, его неизменность помню, только в него вкладываюсь. И, гляди, иногда так здорово получается, просто сердце захоластывает, как хорошо!
Восторженный художник совал измазанный лист соседу в руки и, улыбаясь, ждал. Тот, всю жизнь занимающийся свиньями на колхозной ферме, не понимая радости Вовки, смотрел на рисунок, вздыхал и выдавал:
– Ну, красиво… Токо, где жизня здеся, не вижу. Ну вот – земля, дальше, вроде море, тама снова, как бы, серо… Нарисовал бы человека какого с краю или, на крайний случай, бабу цветную вдалеке. А то можно и свинью! Тоже ведь какая ни есть, а жизнь, не отнять…
Вовка, закипая глазами и сдерживая крик, уже в сотый раз, как было почти всегда, объяснял:
– Зачем сюда баба, объясни мне, глупому? Или ещё хлеще – свинья живая? Тут же и так, без этого всего, жизни полно, свободы, воли… Красок, в конце концов!
Сосед нервно вскакивал, часто ступая пробегал до калитки и уже оттуда выкрикивал:
– Да пошёл ты, художник! Волю он рисует, свободу… А жрать ты чего будешь, когда приспичит? Вот и я про тоже… А то душа-а!.. Да кишки прижмёт, ты и не вспомнишь, где она у тебя живёт… душа.
Он не оборачиваясь убегал домой, забыв, что навещал «художника» с предложением всего лишь съездить в выходной по дрова: вдвоём-то оно сподручнее…
Вовка не обижался. Все в деревне знали, что Кузин рисует. И этот факт ни у кого уже не вызывал удивления или, ещё больше, каких претензий. Дело своё – а работал он плотником в колхозной бригаде – мужик знал, был лёгок на подъём, не ленив и к тому же не пил! А то, что рисует свои картинки в любую свободную минуту – его дело, хозяйское. К тому же иногда, как отзывались «компетентные» люди из числа местной интеллигенции, картины получались действительно красивыми и понятными. Такие он дарил односельчанам или даже в клуб, а то и в школу, где тоже брали и вывешивали в длинных серых коридорах, заодно закрывая ими облупленные стены.
Но всё чаще и чаще, с большим для себя удовлетворением, стал он выдавать художества, ранее земляками невиданные: то дали какие-то необъятные, моря, в небо уходящие, или вообще полосы слоями цветными, словно матрасы китайские. И самое интересное, что картинка, когда он вкладывал её в собственноручно подтемнённую дубовой морилкой рамку, приобретала желаемую законченность. Эта «мазня», как смеялись многие, видевшие его за самодельным мольбертом вечером в лесу или на низком берегу их тихой речки, становилась картиной, чем-то более серьёзным, не легкомысленным, требующим внимания.
Поэтому однажды Татьяна Ивановна, заведующая местным клубом, влекомая лучшими намерениями, отправила одну из его работ на областной смотр-конкурс. И, чтобы сделать приятное, написала обратный его, Вовкин, адрес.
