В среду на прошлой неделе произошла дуэль на пистолетах между камер-юнкером Александром Пушкиным и офицером Кавалергардского полка бароном Геккереном. Так как дуэль эта служит темою для разговоров во всех салонах, то я не могу не сообщить о ней Вашему превосходительству. Дело в том, что г. Пушкин счёл себя обязанным вызвать вторично на дуэль г. Геккерена и что последний равным образом почёл для себя неизбежным, — да он и в самом деле не мог поступить иначе, — принять этот вызов.
Они стрелялись; Пушкин был ранен смертельно и скончался два дня спустя, Дантес получил лёгкую рану в правую руку, от которой он вскоре оправился.
Г. Пушкина оплакивают все лица, причастные к литературе, ввиду того, что он был русским поэтом, выдвинувшимся уже теми работами, которые были им написаны, и обещавшим много впереди. Поэтому, когда, согласно обряду греко-русской религии, прощаются с покойником, можно было видеть в церкви на похоронах множество лиц, пришедших в последний раз выразить те чувства, которые к нему питали. Дипломатический корпус, приглашённый на похороны вдовою писателя, присутствовал в полном составе. Не было только Английского посольства, посланников Прусского, Греческого и Нидерландского. Что касается последнего, который не был приглашён, то это вполне естественно, ибо вышеупомянутый г. Геккерен, именовавшийся раньше г. Дантесом, усыновлён восемь-десять месяцев тому назад Геккереном и носит его фамилию.
Император дал доказательство своего великодушного, отеческого сердца. Узнав, что надежды на спасение нет, он приказал передать Пушкину, что позаботится о его жене и детях, и взял их уже под своё покровительство, назначив им пенсию.
Секундантами были: со стороны Геккерена — виконт д’Аршиак, состоявший при французском посольстве, а со стороны Пушкина полковник русской службы{328}. Д’Аршиак за то, что состоял секундантом, был отправлен сегодня курьером в Париж, и покидает здесь свой пост совершенно, — мера, всеми одобряемая.
Что касается полковника, то император не решил ещё, равным образом он не высказался и относительно г. Геккерена, если не считать того, что вместо крепости разрешил ему отправиться домой, где он и находится под домашним арестом. Закон гласит, что если офицер дерётся на дуэли, то он должен быть разжалован в солдаты.
(Estratto dal Copialettere della Legazione di Sardegna a Pietroburgo; vol 1836—37, rapp. n. 619).
Петербург, 9/21 февраля 1837
До сих пор судьба барона Геккерена ещё не решена, его ещё пользуют на дому, леча его рану, затем его будут судить. Полагают, что он будет приговорён к наказанию, согласно закону, но в силу помилования, которое дарует ему император, он проведёт несколько месяцев в крепости, а затем уедет с бароном Геккереном, нидерландским послом при российском дворе, своим приёмным отцом, который уже подал прошение об отставке своему государю и уже распродал свою обстановку и другие вещи{329}. Ввиду того горя, которое обнаруживается здесь по поводу смерти Пушкина, ибо она рассматривается его соотечественниками как невознаградимая утрата, понесённая Россией в области литературы и поэзии, и тех сожалений, которые здесь высказываются, ввиду того также, что в качестве историографа на него была возложена задача написать историю Петра Великого, — я нахожу решение, принятое вышеназванным послом покинуть Петербург, весьма приличным и соответствующим тому положению, в которое он будет поставлен вследствие этой дуэли, так изменившей его прежнее положение. Император выказал великодушие сердца по отношению к вдове и детям покойного. Он назначил вдове пенсию в 6000 рублей и по 1500 рублей каждому из детей; мальчики будут приняты в Пажеский корпус, земля, принадлежавшая покойному и заложенная им, будет освобождена от долгов и возвращена во владение вдовы, которой немедленно было выплачено вперёд 10 000 рублей. Сверх того, произведения покойного поэта будут напечатаны и переплетены в роскошный том на счёт правительства и будут продаваться в пользу семьи поэта; полагают, что выручка может дать 200 000 рублей. К этим великодушным поступкам со стороны императора надо прибавить ещё один, предшествовавший им, а именно, его величество, зная характер и убеждения писателя, возложил на одного из его друзей сжечь перед его смертью все произведения, которые могли бы ему повредить и которые находились в его бумагах.
(Estratto dal Copialettere della Legazione di Sardegna a Pietroburgo; vol. 1836—37, rapp. n. 620).
Петербург, 25 марта (6 апреля) 1837
